|
Мимолетная улыбка Запада или о широте и "карманных деньгах" русской души и о том, где в Германии вокзал (Отрывок из книги "Поезд отправляется" Сразу после этого контроля по вагону забегали проводники, разнося по купе собранные в начале пути билеты, объявляли о скором прибытии в Берлин, чтобы пассажиры имели еще достаточно времени посетить туалеты, которые должны были быть заперты еще перед Берлином, отдать проводникам постельное белье и упаковать свои вещи. Когда и эта суета улеглась, снаружи уже стало совсем вечереть. За окнами вагонов появлялось все больше домов и садов в предместьях Берлина. Все больше огней зажигалось за окнами этих домов, и Отец с некоторой тоской представлял себе, как за этими окнами и стенами собираются вместе после рабочего дня семьи к вечернему столу. Каждый домишко и каждое окошко укрывали уникальный, годами устраиваемый и сохраняемый уют каждой живущей там, внутри, семьи! Еще вчера вечером у них тоже был какой-то, даже если и едущий "дом", где они были вместе, и у них была хоть какая-то крыша над головой. "В какую постель пойдут сегодня наши дети, если мы сейчас, поздним вечером, дожны будем сойти с поезда" - крутилось в голове Отца, пока поезд проезжал по Восточному Берлину и уже начал притормаживать. - "Ну что ж! Вместе мы будем все еще и это самое главное. С какой-нибудь крышей над головой все тоже как-нибудь образуется." Выйдя из вагона, Семья осталась стоять вблизи вагонной двери их опустевшего и потемневшего поезда на перроне большого вокзала - маленькая и потерянная групка людей вокруг своих четырех багажных мест. Они стояли под высоким, огромным куполом и слушали лающий на них оттуда сверху вниз, жестяной, женский голос, не понимая, о чем этот голос пытается их так громко проинформировать. Перрон уже опустел, а они все еще стояли неподвижно, не двигаясь с места и не удаляясь от этого поезда, никем не привеченные и не встреченные. Это было не запланировано и только теперь чувствовали они следствия неудачного бронирования мест до Дуйсбурга. В Дуйсбурге их должны были встретить. Теперь они должны были сами еше пробиваться до туда. После некоторого времени адоптации они уже могли различать отдельные слова в этом все время повторяющемся и многократным эхом отражающемся под куполом лае: - "Der Zug ... fährt ein", "Der Zug ... fährt ab" [1] В промежутках были вероятно названия каких-нибудь им совершенно неизвестных мест, но ни одного, которое было бы похоже на "Дуйсбург". Так что оттуда, сверху, помощи ждать было больше нечего. Они должны внутрь вокзала, и как раз тут лежала первая проблема: кроме этого стеклянного купола с въезжающими и выезжающими поездами не видно было никакого здания вокзала. В России пассажиры выходили где-нибудь снаружи из поезда в темноту, в снег или дождь и сразу видели где-нибудь в стороне такое светящееся, манящее и предлагающее укрытие здание - тот самый вокзал. В Москве они правда видели подобные купола, но тогда вокзал стоял в голове поезда перед локомотивом. Под этим куполом были видны лишь многие перроны, железнодорожные пути и некоторые стоящие или в обоих направлениях выезжающие или с обеих сторон въезжающие поезда. В отчаянии они стояли еще некоторое время у их поезда, кто знает, может быть, их последнего спасения и последней в этот момент зацепки, которая у них еще оставалась. Их проводник все еще стоял в слабо освещенном проеме двери и ждал, пока поезд оттянут в тупик. - Где же тут вокзал? - спросил его Отец. - Вы должны здесь, на перроне, спуститься вниз по лестнице и по туннелю пройти в вокзал. - ответил он, улыбаясь их обо всем говорящей нерешительности. Когда, вскоре после этого, поезд оттянули, они почти впали в панику. Потом Отец перенял, наконец, снова предводительство: - Ну, что ж, вперед! Мы должны теперь найти эту проклятую лестницу и этот проклятый вокзал. И действительно - через пять минут они уже стояли в огромном, богато освещенном, кажущемся почти знакомым или, по крайней мере, близким к русскому опыту помещении вокзала. Непривычным было только то, что помещение было почти безлюдно и в нем не видно было бесконечных полей скамеек, на которых пассажиры в России жили дни и ночи в ожидании их поездов. Не удалось также открыть огромных очередей у билетных касс, в которых должны были отвоевываться вечно недостающие места на поезда. То есть, что-то было здесь все-таки не так, чтобы почувствовать себя совсем уж уверенно со своим советским опытом. Потом они нашли вывеску "Information" [2] , в которой они сейчас больше всего нуждались. По дороге к ней дошло до некоторых разногласий: - У тебя же в школе всегда были хорошие оценки по-немецкому! - обратился Отец к старшей дочери. - Сейчас ты пойдешь к этому окошку и спросишь мужика, как нам отсюда добраться до Дуйсбурга. – Ах, нет, папа! – энергично засопротивлялась четырнадцатилетняя дочь – Там, снаружи, я не поняла ни одного слова! Ты же учил английский. С твоими чуть-чуть немецким и чуть-чуть английским ты справишься сам! – подбодрила она Отца. - Учил, учил! Как все мы в Союзе учили и как нам это целенаправлено преподавали, чтобы никто не владел иностранным языком и не мог поэтому сбежать в "заграницу". Я читаю английские статьи и даже могу оформить свои статьи на английском, но я же никогда не говорил по-английски! - бурчал Отец, чтобы скрыть свой предыдущий приступ малодушия. - Ну, видишь! А что же ты тогда от меня ожидаешь? - облегченно вздохнула дочь. - Ну, ладно-ладно! Но ты, пожалуйста, остаешься за моей спиной и при нужде придешь мне на помощь! Вдвоем у нас как-нибудь получится. Отец уже понял правильный в таких убогих обстоятельствах подход к делу - не так много говорить, если уж ты этого не можешь, а больше показывать. Поэтому он достал их билеты до Дуйсбурга и их плацкарты до Берлина и выложил это все под нос мужику в информационном окошке. Это сработало, и мужик быстро опознал их проблему. Гораздо труднее было донести до Отца ее решение. Мужик даже попытался вымучить некоторые русские слова из его школьных лет в ГДР, но они только сбили Отца с толку - политика с иностранными языками была, похоже, во всех братских странах одинаковой. В конце концов информационный служитель написал все на бумажке и пальцем показал им, куда они должны теперь идти. На бумажке было написано, какой электричкой и до какого вокзала они должны ехать дальше, чтобы найти поезд на Дуйсбург. Они подались назад в туннель, нашли нужный им перрон и стали ждать на нем указанную на бумажке электричку. При этом Отец должен был снова и снова показывать бумажку многим прохожим, чтобы убедиться, что они все еще на правильном пути. Они сели на правильную электричку и поехали через Берлин. На Берлин опустились уже вечерние сумерки, и через вагонное окно почти ничего нельзя было разглядеть, кроме моря огней и высоких домов вдоль эстакады железной дороги. Время от времени они пересекали, паря на своей электричке высоко в воздухе, широкие и светло освещенные реки улиц со многими плывущими в них автомобилями и людьми и чувствовали себя все больше потерянными в этом огромном и чужом человеческом муравейнике. Берлинцы заходили и выходили. Семья сидела в маленьком отделении вагона и блокировала своими четырьмя местами багажа проход. Прочие пассажиры, которые должны были об их багаж запинаться и перешагивать его, относились, однако, к этому на удивление спокойно. Они были единственными среди пассажиров, кто был так тяжело нагружен, так что даже этот - для их ситуации вот уж действительно скудный багаж! - казался теперь им самим слишком большим и неуместным. Через некоторое время Отец показал одному из пассажиров свою бумажку и спросил: - Wann? - Zweite Station! [3] - ответил спрошенный и показал еще к этому два пальца. Они отсчитали две остановки и высадились в темноту. Та же история - очень слабо освещенный перрон, который очень быстро пустел от высадившихся, но и близко не видно никакого вокзала, который они теперь-то уж наверняка ожидали, чтобы ехать в Дуйсбург. Даже купола или крыши не было видно, а лишь темное небо над головой. Отец поставил одному из последних, пробегающих мимо них по перрону высадившихся пассажиров свой ставший уже болезненым вопрос о том, где вокзал. Удивленный пробегающий только сделал движение рукой в направлении, из которого они только что приехали, и побежал дальше. Было очевидно, что вопрос был либо неправильно понят, либо же неправильно поставлен. С перрона вела вниз к улице лишь одна деревянная лестница, по которой исчезли раньше все остальные высадившиеся. Тут было тяжело сделать что-то не так, и они мужественно пошли вниз по лестнице, которая в конце перешла в тропинку. При всех этих обстоятельствах Отца охватило, вдруг, очень неприятное чувство, что они мощно заблудились и попали на какую-то самую отдаленную сибирскую станцию. К счастью, они услышали впереди на тропинке, в паре метров перед собой, двух парней, говорящих между собой по-русски. Отец обратился к ним по-русски и детально объяснил им, чего они хотят и что ищут. Эти двое оказались советскими, обучающимися в ГДР и хорошо здесь ориентирующимися студентами. Они показали Отцу на высокое, белое здание со многими огромными входными воротами на улице напротив них и сказали, что путь на Запад ведет через это здание, и что это пограничный пропускной пункт между двумя Германиями. Только теперь Отец сообразил, наконец, что Германии нету! Что есть только разделенные границами, занавесами, заборами, стенами и пограничными пропускными пунктами ГДР и ФРГ, а также Восточный и Западный "Берлины" вместо одного Берлина. Только теперь понял он также окончательно, какие трудности и препятствия готовили им и готовят еще их плацкарты на поезд "Москва-Берлин". Двое сопроводили их, на всякий случай, до одних из входных ворот. Четверо поблагодарили их и вошли внутрь. Внутри здания они увидели ряд проходов и много людей, стоявших в очередях перед проходами. Они стали в одну из очередей - впереди Отец с двумя чемоданами в руках и двумя заграничными паспортами наготове. Очередь продвигалась очень быстро вперед, и, вдруг, Отец снова стоял перед пограничником ГДР. Отец поставил два своих чемодана и показал их паспорта пограничнику. Пограничник не проявил большого интереса к их паспортам, а только бегло глянул в них и сделал однозначный жест рукой: - Schnell, weiter durch! [4] Позади прохода они оказались сначала на длинном едущем тротуаре и в его конце на едущей вверх лестнице, которая выплюнула их, вдруг, на широкий, чистый и освещенный, как в белый день, перрон. Тут их охватило, наконец, чувство совершенно другого мира. Все было по-другому и так непривычно, что нельзя было даже сказать, в чем конкретно это отличие заключалось. Прежде всего, удивляла эта ослепительная освещенность, которая враз сметала все таящиеся по темным углам страхи и неуверенности. Потом эта чистота ? никаких окурков, ни одной бумажки, ни одного плевка, ни одного пятнышка - совершенно ничего, чище чем в гостинных некоторых квартир. Сверх того, здесь царило абсолютное спокойствие - ни суеты, никаких бегающих толпами, раздраженных пассажиров. Некоторые присутствующие сидели на широких скамьях и, очевидно, ожидали своих поездов. Семья направилась к одной такой, сидящей на скамье парочке, и Отец спросил на своем немецком, как они могут добраться до Дуйсбурга. Мужчина и женщина очень по-дружески улыбались им еще при их приближении. После вопроса Отца они стали, однако, беспокойными и в ответ спросили что-то по-английски, что, опять же, повергло учившего английский, но никогда его не слышавшего Отца скорее в панику, чем помогло ему. Отец сдался, криво улыбнулся парочке в ответ и пошел искать ответа в другом месте. Но парочка совершенно и не помышляла о том, чтобы сдаваться. Женщина побежала по перрону, вскоре вернулась назад с каким-то словарем в руке и сама заговорила с Отцом на ее словарном немецком. Атмосфера была настолько непринужденно-расслабляющей, что даже обе дочери преодолели их нерешительность и пришли на помощь Отцу - старшая с ее уже опробованным школьным немецким, младшая с ее школьным английским. Отец тоже преодолел свой первый шок от "живого" английского, расслабился и даже сам пытался сконструировать какие-то английские предложения. Так они быстро установили на смеси с обеих сторон плохого немецкого с плохим - лишь со стороны Семьи - английским, что спрошенный поезд прибудет через полчаса на этот путь, что, впрочем, уже было указано на светящемся над их головой мониторе и ими прочитано. Там они смогли, наконец, лицезреть слово "Дуйсбург" и убедиться, к их величайшему облегчению, что в Германии вообще существует такая станция по имени "Дуйсбург". В дальнейшем, не желавшем обрываться разговоре они установили также, что парочка приехала специально из Бельгии, чтобы посетить Берлин и раздобыть кусок Берлинской стены. Бельгийцы тут же и показали им их состоящую из многих - какие поменьше, какие побольше, некоторые к тому же еще с пестро размалеванной штукатуркой на них - бетонных кусков добычу. Когда они услышали, что Семья приехала из России, то были настолько поражены такими историческими обстоятельствами, что тут же подарили каждой из дочерей - как знак международной, только что здесь, на границе поделенной Германии между бельгийской и русской семьями возникшей дружбы - по серому куску бетона. Впрочем, оба без разрисованной штукатурки. Это пережитое ими событие было еще непривычнее, чем освещенность и чистота этого перрона, и Семьей оно было тут же истолковано ни как иначе, чем "улыбающееся лицо Запада". Все-таки - при всей предположительной широте русской души и при всем русском гостеприимстве - такая открытость и дружественность случались, если и вообще, только дома, внутри самого тесного круга самых близких друзей. Снаружи было, главным образом, опасно в советском государстве. Никто не мог чувствовать себя на улице в безопасности. Если какой-то гражданин не был ограблен урками, не был задет пьяной компанией и, просто из удовольствия, избит ею, то он был выдан на произвол милиции. При малейшем запахе спиртного - достаточно было запаха от одного глотка пива - этот гражданин мог очутиться в камере вытрезвителя, хотя это гражданами, вопреки все чаще повышающейся цене на него, охотно потребляемое и государством им охотно и официально продаваемое спиртное играло для советской казны такую же роль, как бензин для государственной казны Германии, где почти невозможно было бы себе представить, чтобы какой-то водитель автомобиля, который считается "дойной коровой" нации, был наказан арестом за то, что он много ездит на машине и потребляет много бензина. В Союзе, наоборот, человек за его "потребление бензина" задерживался на всю ночь в этой вонючей камере и должен был потом еще эту переночевку оплачивать по цене пятизвездочной гостиницы. К этим потерям добавлялись еще и вытащенные милиционерами из его карманов деньги. Особенно строга была милиция в конце месяца, квартала или года, потому что милиция тоже принадлежала к плановому хозяйству и должна была к этим срокам улучшать их отчеты и доходы. Но и в остальное время вероятность попасть в вытрезвитель была очень даже большой, поскольку милиционерам постоянно не хватало "карманных" денег, которые им "разрешено" было пополнять из карманов вытрезвляемых выпивох как "дойных коров" коммунизма. |