Виктор Эдуард Приб - Литература -
Поэзия:
поэтические переводы
Faust BuchdeckelHerbst




Акуализирована 31.03.2019

Полный текст моего научно-поэтического перевода первой части трагедии И.В. фон Гёте

"ФАУСТ»" - мой перевод вместе с оригиналом

может быть приобретен в моем "Downloadshop" как PDF-скрипт, либо

в Online Bookshop или у любого интернетного торговца типа "AMAZON"

как моя опубликованная в феврале 2018 г. книга "FAUST. Der Tragödie erster Teil. ФАУСТ. Трагедии первая часть" (577 стр.) ISBN: 978-620-2-44403-3

О качестве и аутентичности моего перевода Вы можете судить сами, прочитав приведенные на этой странице обрывки трагедии или моего законченного в 2018 г. учения о научно-поэтическом переводе:

"Поэтический перевод как ремесленное искусство"





Виктор Эдуард Приб

ФАУСТ

Перевод

первой части трагедии
Иоганна Вольфганга фон Гёте


Берлин,
4 апреля - 21 июня 2012 г.,
редакционная переработка - 2014 г.








Перевод



Предисловие переводчика

В этом переводе мне удалось то, что филологи в области «Поэтический перевол» считают невозможным и что предыдущие переводчики «Фауста» своими дилетантскими работами блестяще подтвердили или, скорее, дали повод к такому мнению: максимально адекватное соединение философского смысла трагедии с очень сложной в своих пируэтах поэтической мелодией Гёте, извращенных в поэтически пренебрежительном к Гёте, лингвистически к Гёте так любимому немецкому языку переводе Пастернака и очень своеугодно подменена в называемом академически строгим переводе Холодковского. Оба считаются при этом "каноническими" переводчиками "Фауста".

Вся трагедия написана Гёте в основном в метре разностопного (от одного до семи) ямба. Однако Гёте очень интенсивно использует во всей трагедии, как и в своей поэзии вообще, связь формы, метра стиха с настроением, с мотивом, с ситуацией, чтобы их усилить, подчеркнуть, отличить от соседних.

"Как внутренняя буря передается в первой сцене («Ночь») поэтически – это одна из наибольших заслуг юного Гете. В соответствие с внутренним беспокойством Фауста меняется форма стиха: пресыщение выражается в Knittelversen (смешанные четырехстопные соседние строки рифмутся попарно – фома, распространенная в Германии XVI в. ), тоска – четырехстопным, смешанным хореем-ямбом при том же попарно-соседнем рифмование строк, концентрация на познание – мадригальной формой стиха, которая при заклинание духа Земли растворяется в свободных ритмах." („Anmerkungen. Erster Teil“ – комментарии к первой части).

На протяжение всей трагедии Гёте чередует во многих местах – не только внутри одной строфы, но и внутри одной строки – ямбический (основной) метр с хореическим: что особо сбивает ритм, мелодию, гармонию стиха. Если в начальной сцене с Фаустом эти перебои ассоциируют с хаотическим внутренним состоянием Фауста, то во многих других местах такая прямая ассоциация с ситуацией не удается, как, например, уже в выступление Фауста во второй сцене «Перед воротами» (снова Knittelverse, состоящие из ямбических и хореических обрывков, хотя здесь пресыщенности от своей жизни в нем нет):

С ручьев и рек сняты льда одежды
Нежный и живящий ранней весны блик.
Озеленил долины лик.
Зимы-старухи прогнав надежды
На гор суровых заснеженный пик.
Шлет, убегая, оттуда лишь
Льда зернистого бессильны осадки
Полосками в тенях долинных ниш.
Солнце не терпит белых остатков,
Вкруг зарожденье лишь и стремленье,
Хочет лишь все в цветном оживленье.
Мало все ж цветов в месте сем,
Народ зато цветной здесь совсем.
Повернись ты и в сей отраде
Посмотри на город сзади.
Из утробы тех ворот
Пестрая толпа к нам сюда прет.
Загорают все тут и там.
День празднуют Воскресенья Христа,
Поскольку сами здесь воскресли
Из низких домов их, затхлости комнат,
Из плена дел их и ремесел,
Из-под крыш жилищ их укромных,
Из их тесных улиц давящих,
Из почтеннейшей ночи церквей
Вышли они под сень ветвей.
Посмотри толпа как выходящих,
По долинам врозь быстро течет,
Как поток реки бурлящей,
Резвясь, иной челн веселый несет,
И выше борта перегружен
Уходит вдаль последний челн,
И даже с горных троп снаружи
Нам блестит цвет людских платьев волн.

При этом он, казалось бы, нашел какое-то равновесие и вернулся к жизни: «Я человек здесь, здесь им стал!». С другой стороны, после чудных, гармонических чувств Фауста и совершенной поэтики Гете:

И все ж то каждому врожденно,
Что чувство нас стремит вверх и вперед,
Когда над нами в небе вожделенно,
Песнь жавронок свою поёт.
Коль над пихтовыми холмами
Орёл, раскинувшись, парит,
А над морями и долами
Журавль на родину стремит.


кончается эта сцена появлением черного пуделя. Должна любая дисгармония в стихе предвещать приближение черта или его явное или неявное присутствие?

В конечном итоге я оставил попытки локальной интерпретации этих дисгармоничных сбоев и тогда понял их глобальное значение для глубокого философского смысла всей трагедии как экскурс Гёте в саму природу Человека. И свое понимание этой природы открывает нам Гёте уже в «Прологе в небе», где Мефистофель излагает Господу свое понимание людей:


О солнце и мирах болтать мне скука,
Я вижу только человека муки.
Бог малый мира по пошибу твоя тень
Причудлив так же все он, как и в первый день.
Он жил бы лучше в свои лета,
Не дал бы ему ты божественного света.
Сиречь ума, хотя нужней
Ему звериннее быть всех зверей.
Мне он, позволь сказать тебя мне ради,
Лишь длинноногой видится цикадой,
Пускается прыжком кто в лёт
И тут же в травах песенку поёт.
Всегда в траве лежали б эти люди!
Суют свой нос они всегда и всюду.

Совершенно неожиданно это возмущение Черта любопытной и хаотической непоседливостью людей, хотя весь его смысл и его роль как раз в том и состоит, чтобы творить хаос внутри божественного порядка! Еще неожиданнее мнение и решение Господа, творца божественной гармонии и божественного порядка:

Себе покой открыть ведь люди могут скоро
И их дела вмиг могут замереть.
Дам в подмастерье им я черта впредь,
Азарт и рвенье черта им приспорье.

То есть Бог сам дает людям в подмогу Черта, чтобы они и их дела не замерли в гармонии и покое! Вот это и есть природа Человека, объясняющая для Гёте всё поведение людей: в нем самом сидит и Бог как стремление к совершенству и гармонии (как метрическая поэзия), и Черт как разрушитель этой гармонии, как только Человек к ней приближается. Это природно извечное противоречие божественной души и чертовского разума и раздирает Человека и гонит его в его поисках и в творчески-созидательных или зверинно-разрушительных порывах.

Эта постоянная борьба между божественным совершенством и дьявольским хаосом как ведущая тема трагедии и как суть человека отражается в гётевских многообразных поэтических формах, где совершенно гармонические ямбические строфы снова и снова чередуются с хаотической, предыдущую гармонию разрушающей мешаниной из различных метрик. Причем не только при приближении черта или в его присутствии, но и тогда, если совершенная часть слишком затянулась, не восхищает больше и не доставляет больше удовольствия, скорее притупляет восприятие и становится скучной.

Впрочем, в этом состоит мной при переводе обоих произведений прочувствованное различие между Гёте и Пушкиным, между «Фаустом» и «Евгением Онегиным», состоящим из почти пятисот 14-строчных, все строго в одном метре четырехстопного ямба рифмованных виршей. Со временем действует эта униформная, монотонная поэзия, как притупляющая дух и восприятие барабанная дробь.

Известно, что Гёте имел проблемы с религией. Из этого представления Гёте о человеческой сути можно заключить, что Гёте имел проблемы скорее с религиозными институтами, а не с религией как верой в существование Бога:

У церкви хороший же желудок,
Уж целы страны проглотила,
Еще ж ни раз не подавилась,
Одна лишь церковь, вам для покоя,
Переварит неправедное.

Гёте помещает Бога, а заодно и Черта в Человека самого. При такой интерпретации очевидно, что все религиозные институты и все интерпретаторы-жрецы веры излишни. Человек сам есть и Храм Божий и Жрец своей веры. И он один решает исход происходящей в нем борьбы между Богом и Чертом. Но это уже моя, очень подобная гётевской, интерпретация религии, изложенная в моем романе «Поезд отправляется» (в прозе).

Мне – после начального, неудавшегося перевода 2012-го года – удалось теперь, при редакционной переработке 2014-го года, с большим усердием встроить эти сбои метрик почти точно в тех же местах, даже внутри одной строки, что заданы Гёте. Чтобы обратить на эти особенности внимание, я выделил и в оригинале, и в моем переводе все хореические вставки («спотыкачи») жирным шрифтом. Также специально выделены другие, встречающиеся у Гете, если даже и редко, метрики с трехсложными стопами, как дактиль (ударный-безударный-безударный: + - -), амфибрахий (- + -) и анапест (- - +).

Тем более удивительно, что "канонисты" (канонические переводчики) Холодковский и Пастернак лишь во введение строго следуют написанной в празднично звучащей форме октавных стансов, нежной лирике Гёте, выбранной им, чтобы отразить нежные отношения между Поэтом и его Творением, но в дальнейшем, после этого вступления, полностью игнорируют задаваемые Гёте метрики , «улучшая» поэзию Гёте их однообразным ямбом, и тем самым извращают и фальсифицируют и философский смысл трагедии и поэтическую гениальность Мастера!

Так что я могу со всей скромностью, но и с полным, выше аналитически обоснованным правом сказать, что я тем самым создал не один из следующих переводов "Фауста" на русский, а единственный философски и поэтически адекватный перевод трагедии - перевод, адекватный оригиналу Мастера.

О качестве и аутентичности всех переводов Вы можете судить сами, познакомившись с моим учением о научно-поэтическом переводе:
"Поэтический перевод как ремесленное искусство"

Виктор Приб

Берлин, январь 2015-го года



Посвящение переводчика

Шутя с тобой о мне и Гёте,
Я видел Фаустом себя!..
Тебя уж нет в моих полетах,
Но я живу, тебя любя!

Чтоб оправдать существованье,
Не сгинуть в будних мелочах
То там, то сям я был в метанье,
То стих, то в физике строча!

Разочарован малым смыслом
Всего того, что я творю,
Решил, с тобою в глуби мысли,
С большим связать судьбу свою!

С Мефисто в трудный спор вступая,
Все ж благодарен я судьбе,
Его здесь вызов принимая,
Я результат дарю тебе...



ПОСВЯЩЕНИЕ
Вновь близитесь вы, трепетные хлыни,
Кого ловил уж раньше мутный взгляд,
Иль удержать пытаюсь я вас ныне?
Иль сердце привлекает ваш обряд?
Теснитесь вы! Ну пусть, вам так в помине,
Из мглы туманной вкруг вздыматься в ряд.
Как в юности душа в тот миг томится
От колдовства, вокруг что вас таится.

Приносите вы дни былых мечтаний,
Любимые восходят тени вновь.
Картиной старых, призрачных сказаний
Всплывают дружба, первая любовь,
Извечность снова жизненных страданий,
Её всхождений и падений боль
И добрых имена, кто в час прекрасный
Угас пред мной, разочарован счастьем.

Они не слышат новых песнопений,
Те души, раньше я кому певал.
Рассеян дружный круг столпотворений:
Ах! Первый отголосок отзвучал.
Чужой толпе вкушать моих сомнений,
Ее восторг мне страхом сердце сжал.
И что еще моей там песне радо,
Еще коль жить ей в мире долго надо.

Охвачен я забытою тоскою
По той потусторонней тишине,
Где песнь моя эоловой арфою
Звучит и шепчет трепетно во сне,
Меня знобит и я умыт слезою,
И сердца твердость смягчена во мне.
Чем я владею, вижу преходящим,
Исчезло что, то вижу настоящим.



ПРЕЛЮДИЯ В ТЕАТРЕ

Директор. Театрпльный поэт. Весельчак.

ДИРЕКТОР:
Вы оба, кто делил за всех
Со мной и нужды, и печали,
Скажите, что вы ожидали
В немецких землях за успех?
Понравиться толпе хочу я праздной,
Она сама живет и нам дает.
И каждый в ней от нас желает праздник,
До мига, занавес когда падет
Они сидят с поднятыми бровями,
Готовы удивленными быть нами.
Еще ни разу не был так смущен
Я, зная, ублажить как дух народа:
Он все же здесь изрядно просвещен,
Хотя ему и не привычны оды.
Как свежесть нам подать и новь им внов',
При этом не утратив смысла слов?
Так как, конечно, видеть рад толпу я,
Когда ее поток ко входу прет,
И снова с повторяющейся болью
Чрез узость жмется благостных ворот;
И днем, уж к четырем от силы,
До кассы пробиваются в налет;
И, как о хлебе в голод пекаря просили,
Срывают глотки, требуя билет.
На всех людей влияет чудо это –
То ж сотвори сегодня, друг-поэт мой!

ПОЭТ:
О не толкуй здесь мне о пестрой массе,
Лишь вид ее наш убивает дух.
Избавь меня от этой давки к кассе,
Что нас невольно вовлекает в круг.
Нет, быть хочу я в неба тихом классе,
Где лишь Поэту радость истый друг,
Где дружба и любовь для сердца благо,
Созданное, взлелеянное Богом.
Ах! Глубоко в душе что зародилось,
Что скромно шепчет нам волненье губ,
Раз удалось, раз снова развалилось,
То поглотит мгновенье-душегуб.
И часто, лишь что в годах сохранилось,
Предстанет совершеннством людям, вдруг.
Сверкает что,то рождено для мига,
А сущее – для будущего мира

ВЕСЕЛЬЧАК:
Мир будущий мне, что края за Эльбой.
Случись, я говорить о нем хотел бы,
Потеху в этот мир нес кто б?
Ей рады мы, живем покамест.
Ведь настоящее весельчака есть,
Я б думал, тоже кое-что.
Того не огорчит толпы каприз,
Кто знает, как представиться искуссно.
Свой круг ища, сорвет он приз,
Пленя его своим искусством.
Итак, вы будьте бравым образцом,
Фантазии со всеми плутовствами,
С понятьем, чувством, страстью и с умом
Отдайтесь, но советуйтесь с шутами.

ДИРЕКТОР:
Но дайте многому случиться впредь!
Приходят люди ж с наслажденьем зреть.
Случится многое перед глазами,
Чтоб в изумленье пялилась толпа,
То связаны вы с ней уже узами,
Готовой ниц пред вами пасть.
Вы массу покорите только массой,
Где каждый выбрать что-то может сам.
Кто много даст, тот многим даст прекрасно;
И все идут довольны по домам.
Дашь пьесу им, дели ее на части!
Удастся то рагу вам – счастье.
Его подать легко и сочинить легко,
От целого вам будет толку что?
Толпа ж его разчленит в одночасье.

ПОЭТ:
Вам не понять, что это только ремесло!
Что для художника недопустимо!
Иных господ халтура слов,
Я вижу, и твоя максима.

ДИРЕКТОР:
Такой упрек меня не оскорбит:
Влиять кто вправду норовит,
На лучший инструмент тот ставит.
Ведь вам же легкую работу править
И для кого, кроме того!
Охватит скука коль его,
Придет пресыщенный сидеть он в зале,
А то, что хуже есть всего,
Иной придет, читающий в журнале.
Рассеянно все к нам спещат, как к маскарадам,
Лишь любопытство окрыляет шаг,
Подать себя и свой наряд все дамы рады,
Играя с нами и за так.
Что мнится вам в парнасовых высотах?
Что вам за радость полный дом?
Всмотрись-ка в зрителя простоты!
Прохлада то, то грубость в нем.
Кто после игор здесь ждет игры карт,
Иль дикой кто ночи на титьках у блудницы.
Что за бессмыслкнный азарт
Муз милых мучить для тупиц вам?
Скажу вам, дайте им как можно больше врак,
Так цели вам не потерять движенья,
Людей вводите в заблужденье,
Им угодить ведь сложно так –
Так что ж у вас? Лишь боль, иль умиленье?

ПОЭТ:
Ищи себе другого ты слугу!
Я как Поэт предать то не могу,
То право, что природа нам дает,
Из-за тебя, по твоему веленью!
Сердца привел я б чем в движенье?
Чем победил бы каждый элемент?
Не унисон ли то, что распирает грудь,
Что хочет мир назад в сердца вернуть?
Коль безразлично накрутит природа,
На прялку нити вечную длину,
Коль хаотичная толпа народа
У какофонии в плену –
Кто делит равно текущие орды,
Их превратив в ритмический полет?
Кто в общем частное к волшебнейшим аккордам
Вновь пробуждает и звучать дает?
Кто штурмы тут же превращает в страсти?
Зарю вечернюю дословно в жар?
Цветы весной ложатся чьею властью
На тропы всех влюбленных пар?
Кто незаметные листы сплетает
В венки почета за заслуги нам?
Кто взял Олимп? Богов объединяет?
В Поэте человека мощь видна.

ВЕСЕЛЬЧАК:
Используй же той мощи силы,
Твори поэзию красивой,
Любви как приключений красота:
Случайность встречи, чувства и контакт,
Потом все большее сплетенье.
Любовь растет, потом сниженье,
Все мило, тут приходит боль от ран,
И не успеешь оглянуться, уж роман.
Давай спектакель так исполним!
Людская жизнь для вас источник полный!
Всяк жизнь живет, не всяк ее постиг,
Смочь лишь подать, вот где успеха миг.
Картин цветных за мутным слогом,
Чуть правды и обмана много,
Напиток лучший варят так,
Что старый мир наш обновляет всяк.
Тогда сберется молодежь однажды
На ваш спектакль, познать чтоб откровенье,
И нежною душой воспримет каждый
Из вашей пьесы грустное волненье,
То то, то это в каждом воспоет
И он увидит, что в душе несет.
Они еще готовы жить слезой и смехом ,
В чести еще там взлет, их радует обман.
Тому, готов кто, трудно дать утеху.
Лишь становящийся подвластен вам.

ПОЭТ:
Так дай те времена мне снова,
Когда я в становленье был
И, как источник песен новых,
Фонтан стихов из меня бил,
Где мир укутан был туманом,
Где в почке чудо я видал,
Цветов где тысячи сломал,
Покрывших долы, как саваном.
Я был хоть нищ, но все ж богат
Стремленьем к правде и желаньем врать.
Дай счастья режущие боли,
Страсть необузданных отрад,
Ту власть, что дарится любовью,
Дай юность мне мою назад!

ВЕСЕЛЬЧАК:

Та юность, добрый друг, тебе нужна тогда,
Коль ты врагами в битвах стиснут,
Коль дев любимых череда
Тебе на грудь насильно виснет,
Коли вдали манит венок
Какой-то недоступной цели,
Тобой коль буйство и порок
Ночей пропитых овладели.
И все ж, в известный струнный звон
С блаженным мужеством врываться,
Сам ставить цель как новый тон,
К ней с иступленьем пробиваться -
То, старые мужи, ваш долг,
И вы в чести за то на этом свете,
Не старость нас ввергает в детства толк,
Мы к старости лишь истинные дети.

ДИРЕКТОР:
Словесных хватит экскрементов,
Пора и к делу приступать.
За время ваших комплиментов,
И пользу можно прозевать.
Врать об эмоциях что проку?
Они для робкого чужды.
Представьтесь за поэтов к сроку,
Чтоб дать поэзии бразды.
Что нужно нам, то вам известно,
Хотим хлебать нектар небесный.
Ну так варите же его!
Не сварен он сейчас, потом не до него,
Мы прозевать ни дня не можем,
Возможное сей миг хватать
Решение за косу должно,
Ведь без него работать сложно,
И больше уж не отпускать.

Известно вам, в немецких сценах
Всяк пробует же, что его.
И вам сегодня ничего
Должно не жалко быть для смены.
Бери большой и малый неба свет,
И можно сыпать звезд везде вам.
Воды, огня, иль скальных стен там,
Зверей и птиц нехватки нет.
Распространился в тесном зале, вдруг,
Чтоб миросозиданья круг,
Пройдите быстро променаду
От Неба через Мир до Ада.



ПРОЛОГ В НЕБЕ

Господь. Небесное воинство. После этого Мефистофель.

Три Архангела выступают на сцену.


РАФАИЛ:
Во братских сферах состязаясь,
Ярило бьет на старый лад,
Ударом грома разражаясь,
Вдруг, завершает свой парад,
И ангелам его вид сила,
Ведь Он для всех нейсповеден.
Непостижимость сотворил Он,
Чудесную, как в первый день.

ГАВРИИЛ:
И быстрое Земли вращенье
С ее чудесной красотой,
Как смена райского свеченья
С глубокой ночи темнотой.
Ярится море в буйных струях,
Штурмуя каменный утес,
Утес и море исчезнут всуе,
В вращенье вечном сфер небес..

МИХАИЛ:
И, как на спор, несутся штурмы
Со брега в море, вновь на брег,
Оставит след воздействий бурных,
Сей разрушительный набег.
Здесь молниев протуберанцы
Пред тем, как грянет грозный гром.
Но чтят, Господь, твои посланцы
Бег мягкий дня при всем при том.

ВТРОЕМ:
И ангелам Твой вид уж сила,
Ведь Ты для всех нейсповеден.
Непостижимость сотворил Ты,
Чудесную, как в первый день.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Раз ты, Господь, явился снова нам
Спросить, как тут у нас дела на Свете,
К тому ж я мил всегда твоим очам,
То зришь меня ты тож среди слуг этих.
Прости, я не могу болтать выспренно,
Пусть просмеет меня хоть целый круг.
Мой пафос вызвал б смех твой непременно,
Когда б ты не отвык смеяться, друг.
О солнце и мирах болтать мне скука,
Я вижу только человека муки.
Бог малый мира по пошибу твоя тень
Причудлив так же все он, как и в первый день.
Он жил бы лучше в свои лета,
Не дал бы ему ты божественного света.
Сиречь ума, хотя нужней
Ему звериннее быть всех зверей.
Мне он, позволь сказать тебя мне ради,
Лишь длинноногой видится цикадой,
Пускается прыжком кто в лёт
И тут же в травах песенку поёт.
Всегда в траве лежали б эти люди!
Суют свой нос они всегда и всюду.

ГОСПОДЬ:
Не знаешь, что сказать иначе?
Рад обвинять лишь да судачить?
Все вечно на Земле тебе не так?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Нет, Бог! По мне, там плохо все у бедолаг.
Жалки мне люди в дни убогие все паче,
Их мучить даже для меня задача.

ГОСПОДЬ:
Знаком ли Фауст?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Доктор?

ГОСПОДЬ:
Мой батрак!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
О, да! Он служит вам на лад особый.
Питье, еда шуту не для утробы.
Его безумие ему знакомо:
Он в даль брожением гоним,
Желаний высших требует он дома,
Сияньем в небе ж лучших звезд маним.
Не знает он в душе оскомы,
Как бы далек иль близок не был им.

ГОСПОДЬ:
Я к ясности его все ж скоро приведу,
Хоть службу мне он в миг не понимает.
Ведь цвет и фрукт уж в будущем году
Росток украсят, то ж садовник знает,

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Что ставит тот из нас, кто проиграет?
Дашь разрешенье мне свое,
То впредь он мой путь пошагает!

ГОСПОДЬ:
Пока он на земле живет,
Тебе не будет здесь запрета.
Тот блудит же лишь, кто идет,

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Спасибо же! Моя примета:
Не рад я мертвым был вовеки.
Мне любы в основном все полны, свежи щеки.
От трупов мне беги хоть со двора,
Мне как той кошке с мышкою игра.

ГОСПОДЬ:
Ну что ж, теперь в твоей он воле!
Дух отврати его от всех основ,
Бери его ты в свои роли.
Его низвергнуть ты готов,
Срам твой, коль верна истина сия,
Что добрый человек, в стремленьях темных,
Путь все же праведный найдет своя.

МЕФИСТОФЕЛЬ,
Добром! Тот путь не будет томным.
Нисколько мне не страшен спор наш скромный.
Мне разрешишь триумф огромный,
Моей достигну если цели я.
Моя как тетушка-змея,
Прах должен жрать коленно он преклонныйй.

ГОСПОДЬ:
И тут ты волен в пониманье.
К тебе подобным ненависти нет.
Среди всех духов отрицанья,
Мне шельм такой – малейший гнет.
Себе покой открыть ведь люди могут скоро
И их дела вмиг могут замереть.
Дам в подмастерье им я черта впредь,
Азарт и рвенье черта им приспорье.
А вы, сыны истинно божьи,
Возрадуйтесь красе живой и сложной!
То все, живет что вечно и творит,
Вас свяжет милыми любви узами,
Что зыбкою картиною висит,
Крепите долговременно мыслями!

Небо закрывается, архангелы разлетаются

МЕФИСТОФЕЛЬ один:
Все ж рад я, старый как меня принял,
Прервать нельзя мне с ним сношенье.
Сей господин умилил все ж меня,
Столь человечным с чертом даж общеньем.




ТРАГЕДИИ ПЕРВАЯ ЧАСТЬ


Ночь

В готической комнате с высокими сводами Фауст.
Беспокойно в кресле около бюро.



ФАУСТ:
Выучил! Философию,
Юристику и врачевать,
И, к горю, теософию!
Вполне старался усердствовать.
Теперь я тут, смешной болван!
Умен как прежде и профан.
Званье магистр и даже доктор вот
Вожу за нос десятый уж год,
И вниз, и вверх, и поперек
Глупых школьников своих всех не впрок.
И вижу, что всего знать не можем!
Что сердце мне сжигает тоже.
Хоть понятливее я всех слюнтяев,
Ученых, писак, святош, всех лентяев.
Сомнений совести нет, нет правил,
Мне не страшны уж ни Ад и ни Дьявол
За то заказана любая радость,
Знаю, права что не знаю клада,
Знаю, что учить
не могу по сути,
Улучшить людей, обратить к чему-то.
Ни денег нету, ни добра,
Ни чести, ни красы мира.
Так не хотел бы и пес жить дальше!
Так я теперь магии отдался,
Иль сила духов может быть
Поможет тайну мне открыть.
Что не поможет трудный пот,
Понять мне то, что знает Господь.
Что мне познать давно пора,
Что ж держит все внутри мира,
Узреть всю силу действий главных,
Не рыться чтоб в словесном хламе.

Ты, лунный свет, не знаешь что ль,
В последний раз зришь мою боль,
С которым я в полночный час,
Бессонно бодрствовал не раз:
Тут ты над книгами вокруг,
Являлся мне, печальный друг!
Ах! В свете я твоем с тех пор
Всходить бы мог на пики гор,
В пещере знать с духами витанье,
И на лугах ткать в твоем мерцанье,
От чада знаний отказаться
В твоей росе оздоровляться!


Увы! Торчу я в конуре,
В проклятых стен глухой дыре,
Где даже неба милый луч,
Бьет в окна мрачно, как из туч!
Завален этим хламом книг,
Что черви жрут, что пылью крыт,
Всходя до сводов почти самих,
Гора бумаги вкруг лежит.
Пробирки, банки, эликсир,
И инструменты все подряд,
Хозяйство древнее здесь в ряд –
Это ли твой мир! Так зовется мир!

Что ж спрашивать тут, почему
От страха сердце жмет в груди?
Иль больно почему ему
Без жизни света впереди?
Природы вместо той живой,
Куда Господь нас поместил,
Ты гнилью окружен одной,
Зверей скелетами, костьми.

Беги! Вперед в земную даль!
Той книги лучше ли найти,
Что Нострадамус миру дал,
Тебе попутчиком в пути?
Поймешь движение светил,
Природа если просветит,
И всплеск твоих душевных сил,
Твой дух с другим заговорит.
Напрасно ждать, что разум сухо
Святые знаки объяснит:
Вы, вкруг витающие духи,
Ответьте мне, коль слух не спит!

Он открывает книгу и узревает
знак Макрокосмоса


Ха! Что за наслажденье в этот миг
Течет во мне чрез чувства все так живо!
Я вижу счастья жизни святый блик,
Он вновь во мне, как в нервах, так и в жилах.
Ужели Бог мне знаки начертил,
Что дрожь души мне утешают,
А сердце радостью вздымают,
И вкруг меня природных сил,
С настойчивостью тайной, ларчик открывают?
Иль я есть Бог? Все, вдруг, мне свет!
И зрю я в этих линьях чистых,
Как мне в душе природы действие лучится.
Теперь лишь мудрый узнаю совет:
„Мир духов вовсе не закрыт нам.
Твой мозг закрыт, душа мертва!
Встань, ученик, и бескорыстно
Мой грудь Земли в заре утра!“

Он осматривает знак.

Как все сплетается в одно,
Друг в друге как живет оно!
Как силы неба, падая, вставая,
Себе злат ведра подавая,
Волною благословенной,
Земли пронзают мир нетленный,
Звучат чрез все во всей Вселенной!
Что за спектакль! Но, ах! Спектакель лишь!
Природы бесконечность где узришь?
Вас, груди, где? Источник вечный жизни,
На коих Небо, Земля висят,
Тянусь душой к вам чахлой я –
Поите вы, томлюсь я зря на тризне?

Он непроизвольно листает книгу и видит знак Земного Духа.

Как сей знак враз влияет на меня!
Ты, Дух Земной, мне все же ближе.
Уже сил нарастанье вижу,
Горю, как с нового вина.
Я смелость ощущаю, в мир пойти,
Земле и боль, и счастье чтоб нести,
Со штурмами борьбу вести,
И в корабля крушенье не трястись.
Клубится надо мной –
Луна свет прячет свой –
Светильник меркнет!
Парит! И трепет лучезарный
Мне вкруг главы. – Несет
Как трепетом со сводов вниз,
Пробив меня!
Паришь ты вкруг меня, молимый Дух!
Откройся мне!
Как в сердце клокочу я, вдруг!
К моей новой жизни
Открылись чувства все, как к тризне!
Я полным сердцем преданный тебе!
Ты должен! Жизнь отдам за то судьбе!

. . . . . . . . .


Перед воротами

Прогуливающиеся всех мастей выходят наружу.


НЕСКОЛЬКО БРОДЯЧИХ РЕМЕСЛЕННИКОВ:
Зачем туда идем?

ДРУГИЕ:
В охотничий пойдем мы дом.

ПЕРВЫЕ:
Однако ж к мельнице гулять хотим мы.

ОДИН РЕМЕСЛЕННИК:
Мой вам совет, идти на „Wasserhof“.

ВТОРОЙ:
Но путь туда ужасно плох.

ВТОРЫЕ:
И что с тобой?

ТРЕТИЙ: А я пойду с другими.

ЧЕТВЕРТЫЙ:
В Burgdorf пойдем, наверх, красавиц надо ж нам,
Найдем их мы и пиво лучше там,
А потасовки в лучшем виде.

ПЯТЫЙ:
Ты, сверхвеселый битый пес,
Уж чешется опять твой нос?
Лишь не туда! На место то в обиде.

СЛУЖАНКА:
Нет, нет! Пойду я в город все ж назад.

ДРУГАЯ:
Мы всяк’ найдем его у тополей в аллее.

ПЕРВАЯ:
Только не мне он будет рад,
Ведь он пойдет с тобой скорее,
У вас все танцы на двоих.
Что ж мне до радостей твоих!

ДРУГАЯ:
Он сёдни точно не один,
Кудрявый тож, сказал он, будет с ним.

СТУДЕНТ:
Глянь, бравы девочки шагают!
Идем! Сопровождать их предлагаю.
Мне пиво б крепко, крепкий бы табак,
Да девка размалевана – вот это смак.

ДЕВУШКА-МЕЩАНКА:
Ты посмотри на этих малых!
Стыдоба, вправду же, одна.
Их в самом лучшем обществе всегда приняли б,
А им служанка лишь нужна!

ВТОРОЙ СТУДЕНТ первому:
Не торопись! Вон сзади тоже две,
И мило как они одеты,
Одна из них соседка мне.
Моя душа ею согрета.
Идут с поникшей головой,
В конце все ж нас возьмут они с собой.

ПЕРВЫЙ:
Мой друг, мне не подходит всякий срам.
Скорей, за диким мясом на охоту.
В субботу кто метет из дома хлам,
Та лучше в воскресенье доброхотит.

МЕЩАНИН:
Нет, мне не нравится наш новый бургомистер!
Ну что ж, он есть, и дело тут не чисто.
Что городу с него, скажи?
Не все ль здесь с каждым днем все хуже?
Мы тянем пояса все туже,
При том, растут как платежи.

НИЩИЙ поет:
Розовощеких и нарядных,
Благих господ, прекрасных дам,
Прошу помочь мне здесь изрядно,
Нужду мою умерить вам!
Лишь кто дает, живет отрадно.
Пусть я не зря средь вас бубню!
Пусть он мне будет сбора праздник.
Вы все так рады сему дню.

ДРУГОЙ МЕЩАНИН:
Что может лучше быть в такие выходные,
Чем вопль войны иль разговор о ней,
Когда там, в Турции, в войне
Народы бьются, как шальные.
Стою в окне и пью стаканчик свой,
Смотря, как разны корабли вниз проплывают.
А вечером, придя домой,
Я вечный мир благословляю.

ТРЕТИЙ МЕЩАНИН:
Сосед! По мне, пусть тоже будет так.
Себе они пусть бошки сломят,
Пусть там случится весь бардак.
Но пусть все мирно будет дома.

СТАРУХА к девушкам-мещанкам:
Ай! Как броски! Красива юнна кровь!
Кто ж не положит на вас глазу?
Лишь не гордитесь! Выше бровь!
Ведь что вам надо, я то дам вам сразу.

ДЕВУШКА-МЕЩАНКА:
Пошли, Агата! Или ты не прочь
С колдуньей сей в открытую якшаться.
Хотя она в Сант-Андреаса ночь
Дала суженому мне показаться.

ДРУГАЯ:
Мне показал его кристалл –
Лихой солдат со всеми доблестями.
С тех пор искать мой взор его устал,
Идем мы разными путями.

СОЛДАТЫ: (в метре двухстопного дактиля)
Крепости стойки,
Стены с зубцами
Девушек колких,
Гордых сердцами
Покорим сами,
Дерзки старанья,
Куча наград!
Тут же к баталье
Трубы трубили
В радость солдату,
Как и в погибель.
Вот так атаки,
Это же жизня!
Крепость, девахи
Сдаться должны нам.
Дерзки старанья,
Куча наград!
Снова в сраженье
Тянет солдат.

Фауст и Вагнер


ВАГНЕР:
Зачем Вам этим омрачаться!
Иль то не правило давно:
Искусство, что тебе дано,
Сознательно дать людям постараться?
Коль в детстве дарищь ты отцу почет,
То учишь от него охотно.
Науке служишь коль в рассвете лет,
Твой сын займется ею тоже плотно.

ФАУСТ:
Блажен, живет в надежде кто
Спасти себя в сем море заблужденья!
Что незнакомо нам, нам нужно то,
А познанное – без значенья.
Но все ж давай мы красоту сейчас
Не будем портить сей петрушкой!
Смотри как в сей зари вечерней час
Мерцают в зелени избушки.
День пережит, и солнце уж зашло,
Зовя там к новой жизни пробудиться.
О что ж меня не вознесет крыло,
За ним чтоб вслед всегда стремиться!
Я б в этом свете вечером зрел
Весь мир у ног внизу лежащий,
Красу зажженных пиков гор, долин и сел,
Серебряный ручей, к реке спешащий.
Божественный не тормозила б бег
Дика гора со всеми пропастями.
Открылось море б теплыми бухтами
Глазам, оставив тихий брег.
Но божество спускается, похоже.
Все ж новый зов манит меня,
Спешу испить его я света все же,
Пред мною день, а сзади ночь черна,
Лишь небо надо мной, а волны подо мною.
Там чудный сон, куда ушло оно.
Увы! Крылам телесным не дано
Легко сравниться взлетами с душою.
И все ж то каждому врожденно,
Что чувство нас стремит вверх и вперед,
Когда над нами в небе вожделенно,
Песнь жавронок свою поет.
Коль над пихтовыми холмами
Орёл, раскинувшись, парит,
А над морями и долами
Журавль на родину стремит.

ВАГНЕР:
Бывало у меня причуды время,
Но я не знал таких порывов бремя.
Смотря, я быстро сыт полям, лесам,
Ко птиц крылам мне не приходит зависть.
Другая духа радость носит нас ведь
Из книги в книгу по листам!
Зимой там ночи – нежный феномен,
Благословенна жизнь нам греет члены.
И ах! Раскрутишь как старинный пергамент,
Само, вдруг, небо спуститься к нам в стены.

ФАУСТ:
Тебе знакома тяга лишь одна.
И никогда не знай другую!
Душа двойная мне в груди дана,
Их две друг с другом вечно конфликтуют.
Одна, любовью грубою страстна,
За мир цепляется со всею силой.
Другая же вздымается со дна
К высоким предкам, в их эфиры.
О есть ли в атмосфере дух,
Царит и ткет что меж Землёй и Небом,
Так низойди ж с златой ты сферы, друг,
Веди на новый путь, где бы он не был!
Коль я волшебный бы имел покров,
Нес он меня б в заморски страны!
Ценней он был бы мне одежд султана,
Дороже царских мантий и даров.


. . . . . . . . . . . .

Учебная комната


ФАУСТ:
Как звать тебя?

МЕФИСТОФЕЛЬ: В вопросе мелочность
Того, кто слово так не почитает,
Кому так чужда видимость,
Кто сути глубь предпочитает.

ФАУСТ:
У вас, господ, ведь суть возможно
Лишь из имен зреть всевозможных,
Где вас тогда лишь все поймут,
Коль Черт иль Люцифер, иль Дьявол назовут.
Ну что ж, так кто ты есть?

МЕФИСТОФЕЛЬ: Есть часть той силы я,
Что вечно хочет Зла, всегда Добро творя.

ФАУСТ:
Что ж ты сказал загадкой этой вслух?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Я вечный отрицанья Дух!
И с правом, ведь возникшее давно,
Исчезнет вновь и тем ценно.
Так лучше б ничего не возникало.
Что разрушеньем вы назвали,
Грехом ли, Злом в любой момент,
Есть собственный мой элемент.

ФАУСТ:
Коль часть ты есть, тебя что ж целым зрю?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Я скромну правду говорю.
То человек себя, свой мир смешной
Лишь видит цельностью одной:
Я ж часть той части, что в начале всем была,
Часть Тьмы, что Свет себе когда-то родила,
Тот гордый Свет, который Матерь-Ночь
С тех пор изгнать пытается все прочь,
Но тщетно! Как бы дальше не старался он,
Он с каждым телом ведь скреплен.
От тел исходит, украшает их,
Они преградой на дороге.
Уверен, ждать уже немного
И он с телами вместе сгинет вмиг.

ФАУСТ:
Теперь узнал твой долг почетный!
Нет сил бить по большому счету!
Ты начал с малого крушить.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
И впрямь, тут много с тем не сотворить.
Что супротив стоит Ничто,
То Нечто – этот мир простой,
И сколько б я тут не старался,
Я так с ним и не разобрался,
Иль бурей, тряской ли, огнем –
Земля и море остаются в нем!
А тот проклятый из зверей, людей покров,
Его же истребить нет силы!
Уж сколько я извёл, сгубил их!
Но циркулирует все нова, свежа кровь.
И так идет вперед, свихнуться можно!
Из вод, земли, из всех возможных
Восходят тысячи семян,
В сухом, в сыром, в тепле ль, во хладе!
Каб не был бы с огнем еще я в ладе,
Так что б осталось для меня?

ФАУСТ:
Здоровой силе созиданья
Той мощи, что во всем живом,
В победы тщетном ожиданье
Грозишь ты черта кулаком,
Ищи начать уже другое,
Сын хаоса, пустой мираж!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Обдумать надо нам обоим
Вопрос сей сложный в другой раз!
Могу ль теперь я удалиться?

ФАУСТ:
Не понял я, в чем тут вопрос.
Тебя во всех узнал я лицах,
Суй, как захочешь, ко мне нос.
Здесь вот окно и тут же двери,
И уж знаком тебе камин.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Признаюсь лишь, что выйти без потери,
Мешает мне там только знак один,
Печать Сол'мона на пороге –

. . . . . . . . . .

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Мои то малы,
Да удалы,
Слышь, тебя к делам и счастью
Так просят властно!
В мир волшебный
Из отшельников,
Где чувства и соки стынут,
Ты где был поныне.
И перестань играть ты с грустью,
Что, как стервятник, жизнь твою грызет.
Плохое общество дает лишь чувство,
Что человек с людьми живет.
Не в том, однако, смысл же мой
Тебя чтоб ткнуть в эту клику.
Я хоть сам не из великих,
Но хочешь, вкупе со мной,
Путь начать новый в этой жизни,
Статус был бы мною признан,
Твой тут быть без предела.
Как подсобник в деле,
И, если ты рад,
То твой слуга я и твой раб!

ФАУСТ:
Чтож я тебе за то исполнить должен?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Ах, то еще не скоро, не боись.

ФАУСТ:
Нет! Знаю я, что черт за эгоист
И ничего по воле божьей
Не даст, как дал бы альтруист.
Условье мне скажи ладом.
Такой слуга несет опасность в дом.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Хочу стоять к твоим услугам скромно,
На зов твой не лежать, не отдыхать.
А встретимся ж потусторонне,
Ты должен мне все то же дать.

ФАУСТ:
Та сторона мне не кручина.
Сей мир ты превратишь в руину,
Возникнет новый тут же вслед.
Из сей земли моя исходит радость,
Лечить страданья чтоб, мне солнце надо.
Утрачу я сии отрады,
Сойди, что хошь, на этот Свет.
Зачем мне знать про мир утерян,
Царит там ненависть, любовь,
Или в потусторонних сферах
Найдется верх иль низ мне вновь.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
В том смысле можешь попытаться.
Свяжись. В те дни, что будем мы скитаться
Мои искусства сможешь зреть.
Тебе дам, что никто не мог смотреть.

ФАУСТ:
Что дашь ты, черт, мне в утешенье?
Иль человека дух, в его больших стремленьях,
Поймет такой, как ты, хоть раз?
Еду ли дашь, что не насытит нас,
Иль злато, что изчезнет враз,
В руке, подобно ртути, прочь течет,
Игру, что проигрыш несет,
Иль девы ласковую лесть,
Кто глазками уж отдалась соседу,
Иль ту божественную честь,
Что исчезает, вдруг, без следа?
Тот фрукт мне дай, что, прежде сгнил, чем снят,
Древа, что дневно снова зеленеют!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Заказ твой мною перенят,
Все это дать тебе сумею.
Мой друг, придет все ж время наконец,
Где мы в покое сможем развратиться.

ФАУСТ:
Коль я смогу покойной ленью насладиться,
То будь мне тут же и конец!
Врать сможешь ли ты мне тут лестно,
Что нравится мне эта лень,
Лгать с удовольствием известным,
Что это мой последний день!
Поспорим!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
По рукам!

ФАУСТ: Спор подтвержден!
Скажу однажды я мгновенью:
«Побудь же! Ты прекрасно так!»
Тогда в твоем я заточенье,
Тогда, готов я сгинуть всяк!
Тогда свободен ты от службы,
Тогда бьет колокол по мне,
Конец и мне, и нашей дружбе,
Часы стоят и я извне!

. . . . . . . . . . . . .

ФАУСТ:
Но я хочу!

МЕФИСТОФЕЛЬ: Вполне возможно!
Страшит меня тут лишь одно:
Искусству время не дано.
Скажу тебе все ж, что не сложно.
Себя попробуй представить поэтом,
Дай его воспариться мыслям
И свойства благородны Света,
Сбери в одно в твоем лишь смысле,
Отвагу львов,
Оленя быстроту,
От итальянца жарку кровь,
В арийце стойкость ту.
Найти ему дай то лекарство,
Душевность свяжет что с коварством,
Тебе же с юношеским пылом
Влюбиться чтоб, как в плане было.
Где такой живет, был бы вопрос мой,
Назвал его б я Микрокосмос.

ФАУСТ:
А что я есть, коль нереальна спесь
До кроны мне людской добраться,
К ней чувства все мои стремятся?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Ты есть в конце тот, кто ты есть.
Напяль парик себе кудрявый хоть, простой ли,
Надень каблук хоть в локоть высотою,
Ты остаешься, кто ты есть.

ФАУСТ:
Я чувствую, напрасно что богатства
Людского духа в жизни накопил,
И коль в конце я сяду в безотрадстве,
То не найду внутри уж новых сил,
Ни выше я не стал, ни ниже
И бесконечности ни ближе.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Мой добрый друг, ты видишь вещи
Так, вещи каждый как и зрит.
Должны мы это делать хлеще,
Пока нам радость жизнь дарит.
Ну что за чушь! Ведь руки, ноги,
И голова, и зад – твое.
Что ж все, чем наслаждаюсь в неге,
Тогда есть меньше мое?
Коль у меня шесть жеребцов,
Иль не мои тогда их силы?
Скача, я буду первым молодцом,
Как ног бы дюжны две носили.
Ну так! Раздумия оставь,
И прямо в мир безумный правь!
Я так скажу: кто спекулирует,
Как зверь на пустыре блуждает,
Злой дух кого по кругу маневрирует,
Тогда как луг зеленый окружает.

ФАУСТ:
Ну как же мы начнём?

МЕФИСТОФЕЛЬ: В том, что пойдем вперед.
Ведь это место просто вред?
Зовется так жить жизнь стремленье,
Где всем одно лишь заточенье?
Все толстяку соседу брось!
Зачем зря молотить солому все же?
Ведь что ты знаешь, на авось
Сказать юнцам того не можешь.

. . . . . . . . . . .

УЧЕНИК:
Пардон, я задаю вопросов много
И все ж забыл спросить до счас
Еще о медицине Вас.
Могли б о ней сказать немного?
Три года ведь короткий срок,
Предмет же – Боже! – так широк.
Ведь, если лишь указатель дать,
То ощутить все дальше можно.

МЕФИСТОФЕЛЬ про себя:
Уж скучно сухо мне болтать,
Играть я чёрта снова должен.
Вслух.
Дух медицины так легко представить.
Ты учишь мир большой и малый в срок,
Чтобы потом его оставить,
Как хочет Бог.
С наукой вашей зря вы носитесь вокруг,
Всяк учит лишь, подходит что ему.
Все ж тот, кто миг ухватит, вдруг,
Есть настоящий муж.
Бог крепко тело дал тебе,
И смелости вполне хватает,
Коль доверяешь сам себе,
Тебе другие доверяют.
Учись особо вести женщин,
Их вечные то ох, то ах
Так в тысячах
Из пункта одного уменьшить.
Коль сможешь здесь иметь успех,
То их иметь ты будешь всех.
Твой титул должен ей внушить доверье,
Что дар твой превышает дар других.
Желан тогда найти манатки ты за дверью,
Где кто другой годами ищет их.
Умей тогда ей пульс потрогать
И с жарким взором бедра тоже,
Чтоб знать, там туго или нет
Затянут у нее корсет.

УЧЕНИК:
Уж лучше смотрится! Тут видно, как и где.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Сера, мой друг, теория везде,
А древо жизни зелено.

. . . . . . . . . .

ФАУСТ:
Но как из дома выйдем мы?
Где кони, где карета, кучер?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Расправим плащ мой в лоно тьмы,
Он понесет нас через тучи.
Но как бы не был смел шаг сей,
Ты не бери больших вещей.
Немного пламени вмиг нас наверх подъемлет,
Позволив нам покинуть землю.
Коль мы легки, пойдем мы на подъем.
Я поздравляю с новым жизненным путем!

Подвал Ауэрбаха в Лейпциге

Пирушка веселых забулдыг


ФРОШ:
Никто не хочет пить? Смеяться?
Я научу вас лицом кривляться!
Как мокрая солома вы,
Горим обычно ж ярко мы.

БРАНДЕР:
Твоя вина, ты нас не веселишь,
Ни глупости, ни свинства – пьянка лишь.

ФРОШ льет ему на голову вино:
Вот оба здесь!

БРАНДЕР: Двойной свинья!

ФРОШ:
Что вы хотели сделал я!

ЗИБЕЛЬ:
За двери вон, он отделен!
Круг наш поет, орет как упоен!
Пьем! Холла! Хо!

АЛЬТМАЙЕР:
Заткните пасть же хлопцу!
Иль дайте ваты, перепонки ж лопнут.

ЗИБЕЛЬ:
От сводов эхо, хошь не хошь,
Дает нам слышать полну баса мощь.

ФРОШ:
Воистину! Кто здесь чего-то против, вон!
А! Тра-ля-тра-ля-ля!

АЛЬТМАЙЕР:А! Тра-ля-тра-ля-ля!

ФРОШ: Настроен глотки тон.
Поет.
Святой любимый Римский Рейх,
Как ты не развалился?

БРАНДЕР:
Противна, политична песня! Тьфу!
Жалка! И Богу слава каждо утро,
Забот что нет у вас за императра!
Я рад, по крайней мере, оченно тому,
Ни кайзер что, ни канцлер в том дому.
Но главари и нам не должны выбыть.
Так что хотим мы Папу выбрать.
Известно, что за качество
Должно быть у Высочества.

ФРОШ поет:
Вверх взлети, мой соловей,
Привет стократный любочке моей.

ЗИБЕЛЬ:
Приветов ей не шли! Знать не хочу об этом!

ФРОШ:
Ты мне не запретишь! Ей поцелуй с приветом!
Поет.
Прочь запор! В ночи уж ждут.
Прочь запор! Любимый тут.
Вновь запор! Утра заря
.

ЗИБЕЛЬ:
Пой, пой, хвали и прославляй ее лишь зря!
Я посмеюсь к своему часу.
Меня уж провела, тебе нет тоже счастья.
Любовник ей пусть будет домовой!
Чтоб флиртовал, идя страстной путь, с нею.
Коль с Блокберга козел придет домой,
В галоп ей может доброй ночи блеять!
Кровь с молоком мужчина был бы здесь,
Гулящей сей большая честь.
Приветов не хочу ей слышать,
Я ей бы окна лучше вышиб!

БРАНДЕР, ударяя по столу:
Вниманье! Слушайте сюда!
Согласны вы, что жизнь я знаю.
Здесь есть влюбленная среда,
Влюбленным этим я тогда,
К хорошей ночи что-то предлагаю.
Вниманье песенке одной!
И пойте вы припев со мной!
Он поет.
В доме крыса раз была-жила,
Жир и масло ела люто,
Брюшко так она тут нажрала
,
Ну прям как доктор Лютер.
Кухарка ей поклала яд.
Ей тесно стало, говорят,
Ну как от любови в брюхе.

РЕФРЕН ликующе:
Ну как от любови в брюхе.

БРАНДЕР:
Бежит она, бежит кругом
И пьет из каждой лужи.
Изгрызла весь почти их дом,
Толку нет и ей все хуже.
Скакая вдоль и поперек,
Устал совсем бедный наш зверек,
Как от любови в брюхе.

РЕФРЕН:
Как от любови в брюхе.

БРАНДЕР:
Она со страха белым днем
На кухню забежала,
Упала у печи с огнем
И лапки вверх задрала.
Кухарка же смеется вослух:
Ха! Задрала ты лапки, вдругг,
Ну как от любови в брюхе.

РЕФРЕН:
Ну как от любови в брюхе.

ЗИБЕЛЬ:
Ах, как легко тупиц веселье!
Искуством не назвал бы я,
Беднягам крысам яд рассеять!

БРАНДЕР:
В почете крысы у тебя?

АЛЬТМАЙЕР:
Толстяк пузатый, череп лысый!
Несчастьем крысы удручен
И видит в жирной, дохлой крысе
Свое лишь отраженье он.

Входят Фауст и Мефистофель.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Тебя я должен первым делом
В сей дружный круг веселья спелый,
Чтоб увидал, легка как жизни сень.
Народу здесь ведь праздник каждый день.
Без шуток, но с большим весельем
Вращается кругами в танце всяк,
Котята за хвостами как.
Коль не болит башка с похмелья,
Пока кабатчик поит в долг,
Идет им беззаботность втолк.

БРАНДЕР:
Пришли, похоже, те со странствий,
Коль посмотреть на вид их странный.
И часу нет как они здесь.

ФРОШ:
Так точно, прав ты! Лейпциг я хвалю мой весь!
Париж он малый есть и учит своих граждан.

ЗИБЕЛЬ:
Ты держишь за кого чужих?

ФРОШ:
Пусти меня! При полном я стакане,
Как детский зуб, изъям из них
Всю правду с легкостью и без обмана.
Кажись, из благородной те среды,
Уж очень недовольны и горды.

БРАНДЕР:
То зазывалы, я поспорю!

АЛЬТМАЙЕР:
Быть может.

ФРОШ: Я буравлю их!
МЕФИСТОФЕЛЬ к Фаусту:
И черт народцу тут не лих,
Хоть он держал его б за ворот.

ФАУСТ:
Привет вам, господа!

ЗИБЕЛЬ: Спасиб’, привет назад.
Тихо, украдкой разглядывая Мефистофеля со стороны.
Чего хромает этот брат?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Позволено ли нам присойдениться?
Заместо доброго питья, что не дано,
Мы сможем вами насладиться.

АЛЬТМАЙЕР:
Ты баловень, похож, давно.

ФРОШ:
Из Риппаха вы, видно, поздно вышли?
К вечере с Гансом поздно не едали ль вы?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Сегодня нет, но вы правы!
С ним в прошлый раз я говорил час с лишним.
Он на кузенов много пролил света,
Просил нас каждому здесь передать приветы.
Он кланяется Фрошу.

АЛЬТМАЙЕР тихо:
Что съел? Он понимает толк!

ЗИБЕЛЬ: Хитер патрон!

ФРОШ:
Погодь, я дам ему резон!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Мы слышали, коль слух не врет,
Искуснных голосов здесь пенье?
Наверняка, кто здесь орет,
От сводов слышит отраженье!

ФРОШ:
Ты может даже виртуоз?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
О нет! Желанья много, силы же до слез.

АЛЬТМАЙЕР:
Ну спой нам песню!

МЕФИСТОФЕЛЬ: Коль угодно, кучу.

ЗИБЕЛЬ:
Я новой песне был бы рад!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Мы только что с Испании назад,
Страны вина и голосов певучих.
Поет.
Жил-был король однажды
Он имел блоху большу

ФРОШ:
Блоха! Такое слышать вам пришлось?
По мне, блоха так лучший гость.

МЕФИСТОФЕЛЬ поет:
Жил-был король однажды
Он имел блоху большу.
Любил ее он жадно,
Ну как дочку старый шут.
Позвал он раз портного,
Портной к нему стремит:
«Размер костюма нова
Для юнкерши сними!»

БРАНДЕР:
Но не забудь вдолбить портному только,
Размер что точный должен быть,
И, хочет коль башку носить,
Не должно складок быть нисколько!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Она теперь вся в бархат
Одета и в шелка,
В ленточках она епарха
И в орденах слегка.
Тут стала враз министром
Со звездой большой в дыре.
Ее все братья и сестры
В почете при дворе.
Все дамы, кавалеры
От них в большой беде,
Служанки и королева
Покусаны везде.
Не могут уклоняться,
Чесанием изгнать.
Все ж будет кто кусаться,
Придушим, так и знай.

РЕФРЕН ликующе:
Все ж будет кто кусаться,
Придушим, так и знай.

ФРОШ:
Браво! Браво! Весело!

ЗИБЕЛЬ:
Блохе одетой поделом!

. . . . . . . . . . .


Прогулка

Фауст ходит, задумавшись, туда-сюда. Мефистофель к нему.


МЕФИСТОФЕЛЬ:
При всей той отвергнутой любви! При элементе ада!
Хотел бы знать беду, что мне проклинать бы надо!

ФАУСТ:
Ты что? Что тужит сильно так?
Лица такого не видал я в жизни!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Я был бы уж готов на черта тризну,
Каб не был сам я из чертяк!

ФАУСТ:
Что у тебя снесло уж крышу?
Яришься ты, как проклят кем-то свыше!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Сам посмотри, клад, что ты Гретхен дал,
Священник уж к рукам прибрал!
Его увидела мать сразу,
И заподозрила проказу,
К тому баба тонкий имеет нюх,
Ищет в библии она дух
И нюхает даже в мебели,
Иль святая она, мирская ли.
И в украшеньях чует враз,
Что тут святости нет как раз.
«Дитя», кричит, «грешное добро»
Нам портит душу, приносит Зло.
Божьей коль матери подарим,
Небесной манной она одарит
Маргритка, голову склоня,
Узрела дареного коня,
Решила, не безбожник тот,
Кто ларчик спрятал ей в комод.
Мамаша тут же попа позвала,
Вначале понял поп тут мало,
Клад с радостью узря подспудной.
Сказал «Намеренье благо!
Вам воздержанье от того.
У церкви хороший же желудок,
Уж целы страны проглотила,
Еще ж ни раз не подавилась,
Одна лишь церковь, вам для покоя,
Переварит неправедное.»

ФАУСТ:
Обычай, что с другими схож,
Жид и король то могут тож.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Черпал он кольца и браслет’,
Как бы ему и дела нет,
Больше их не благодарил,
Как то б лишь корб орехов был,
Наобещал им небесных всех благ
Их облегчил и верой напряг.

ФАУСТ:
А Гретхен?

МЕФИСТОФЕЛЬ: Паники полна,
Не знает, думать что должна,
По украшеньям полна слез
И по тому, кто их принес..

ФАУСТ:
Любимой горе – мне удар.
Достань ей тут же новый дар!
Не много было там добра.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
О да! Тебе все детская игра!

ФАУСТ:
И сделай все, поторопись,
К ее соседке прицепись!
Будь чертом, а не размазней,
Жду вновь с украшеньем предо мной!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Да, сударь, сделаю с поклонцем.
Фауст уходит.
Влюбленный шут отдаст сей час
Все звезды и луну, и солнце,
Любимую забавить чтоб хоть час.
Уходит.

. . . . . . . . . .

У колодца

Гретхен и Лизхен с кувшинами.


ЛИЗХЕН:
Тебя достиг о Бербель слух?

ГРЕТХЕН:
Ни слова. Выхожу я редко в люди.

ЛИЗХЕН:
Зибила выдала на блюде:
Что та попалась тоже, вдруг.
Лишь показуха все!

ГРЕТХЕН Как так?

ЛИЗХЕН: Все врет!
Кормит двоих она, коль ест и пьет.

ГРЕТХЕН:
Ах!

ЛИЗХЕН: Получила она по делу.
На парне долго том она висела!
С ним гулять ходила,
В село плясать водила,
Хотела первой быть при том,
Ублажал ее паштетом он и вином.
Крыла красоты себя венком,
Бессовестна была, не стесняться
В его подарки одеваться.
Ласкунью и лизунью взял.
Теперь цветочек вот завял!

ГРЕТХЕН:
Бедняжка та!

ЛИЗХЕН: Жалеешь ты ее!
Где мы сидели за шитьем,
Где ночью вниз нас не пускала мать,
С бычком она могла стоять.
На пороге или на крыльце
Был каждый час им миг лищь в конце.
Теперь грехи ж ее ведут
Во вретище, в церковный суд!

ГРЕТХЕН:
Возьмет ее верно он женой.

ЛИЗХЕН:
Он был бы шут! Ведь парень юн
Найдет везде другой он вьюн.
Он уж исчез.

ГРЕТХЕН: Не хорошо!

ЛИЗХЕН:
Не хуже, коль возьмет ещё,
Фату парни украдут вмиг ей,
Мы ж припасем деготь ей для дверей!
Уходит.

ГРЕТХЕН, идя домой:
Как упрекать могла я смело,
Коль бедный кто ошибку сделал!
Как было мне к грехам другого
Не жалко возмущенья слова!
Как грязен был мне с юных пор
Всегда везде чужой позор,
Благословляла я себя,
Теперь мой дух грехом объят!
Но все, что к этому вело,
Так – Боже! – мило и светло!

. . . . . . . . . . .


Сон в Вальпургиеву ночь
или
золотая свадьба Оберона и Титаниа

Интермеццо

ТЕАТРМЕЙСТЕР:
Отдыхаем cедни мы,
Дети Мидинговы.
Мокрый дол, и склон горы
,
Для сцены всей готовы!

ГЕРОЛЬД:
Свадьбе быть чтоб золотой,
Жить пятьдесят лет двум надо.
Под конец же жизни той,
Мы золотому рады.

ОБЕРОН:
Коль вы духи есть при сем,
Так покажите это.
Королева с королем,
Они поновой вместе.

ПУК:
Пук придет стать поперек,
И в ряд волочит ногу.
Сотни явятся с ним в срок,
Чтоб ликовать в подмогу.

АРИЭЛЬ:
Ариэль поет всегда
В тонах небесно-сложных.
Много рож влечет сюда,
Но и красивых тоже.

ОБЕРОН:
Пары хотите коль жить в дружбе,
Зрите наше счастье!
Коль любить друг друга нужно,

Их развести сейчас же.

ТИТАНИЯ:
Муж надут, бранит жену,
Решит она проворно,
Мне послать ее ко сну,
Его куда угодно.

ОРКЕСТР ТУТТИ фортиссимо:
Муха с комаром в главе
Со всей родней их главной,
Жаба и кузнец в траве
Вот музыканты славны.

СОЛО:
Глянь, волынка к нам спешит!
Пузырь она несносный.
Слышь, хрипит как и сопит
Ее дырявым носом.

ДУХ, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО ОБРАЗУЕТСЯ:
Паука ног, пузо жаб
И крылышки для гнома!
Зверя нет такого хоть,
Зато стишок готовый.

ПАРОЧКА:
Малый шаг, прыжок высок
Через нектар и запах.
Семенишь ты, как мешок,
Но не вздымай на лапах.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК:
Иль маскарада шутка то?
Глазам своим я верю ль,
Оберон, прекрасный бог,
Узрю ль тебя я в меру?.

ОРТОДОКС:
Ни когтей нет, ни хвоста!
Сомнений все же нету:
Как боги Греции тогда,
Так тоже черт и этот.

СЕВЕРНЫЙ ХУДОЖНИК:
За что берусь сегодня я,
То, вправду, лишь наброски,
Но я же собираюся
В Италью ехать в гости.

ПУРИСТ:
Ах! Я по-несчастью здесь:
Как все же здесь распутно!
Из ведьм-участниц, что тут есть,
Лишь две покрыты пудрой.

МОЛОДАЯ ВЕДЬМА:
Ах пудра, я скажу во зле,
Для старых, поседелых,
Так что скачу я на козле
Нагой с развратным телом.

МАТРОНА:
Манер имеем много мы,
Чтоб с вами здесь ругаться!
Так, как вы есть - юны, нежны,
Должны вы разлагаться.

КАПЕЛЬМЕЙСТЕР:
Муха с комаром в главе,
Не кучтесь вокруг голой!
Жаба и кузнец в траве,,
Держитесь такта в соло!

ФЛЮГЕР с одной стороны:
Здесь общество, что лучше нет.
И впрямь одни невесты!
И бобылям преклонных лет
Надежда в этом месте!

ФЛЮГЕР с другой стороны:
Коль не разверзнется земля,
Всех поглотить их чтобы,
Хочу тогда с разбегу я
В Ад прыгнуть враз для пробы.

КСЕНИИ:
Насекомыми мы тут,
Зубастым малым кругом,
Чтобы папу Сатану
Чтить по его заслугам.

ХЕНИНГС:
Глянь, как они в густой толпе
Совместно шутят бодро!
В конце все станут еще петь,
Сердца что у них добры.

МУЗАГЕТ:
Люблю я в этом войске ведьм
Теряться с моим пузом.
Я мог бы лучше для них впредь
Ведущим быть как музам.

БЫВШИЙ ГЕНИЙ ВРЕМЕНИ:
Полезный люд – трамплин для нас.
Давай, берись за хвост мой!
И Блоксберг, как немецкий Парнас,
Лишь с вершиной очень плоской.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК:
Кто тот закоснелый там?
По шагу так – элита.
Сопит, как ошалелый сам.
«Он ищет езуитов.»

ЖУРАВЛЬ:
Я ловлю в прозрачном как,
А также в мутном сорте.
И потому набожный так
Вязаться любит с чертом.

ЖИЗНЕЛЮБ:
Набожному все, что ни есть,
Лишь средство продвигаться,
Им повод на Блоксберге здесь
Сектанству предаваться.

ТАНЦОР:
Там новый хор иль это сон?
Я барабаны слышу.
«Спокойно лишь! То в унисон
В трубе поет на крыше.»

ТАНЦМЕЙСТЕР:
Как в танце каждый остолоп
Вихляется, как может!
Неловкий – прыг, кривой же – хоп,
На что же то похоже.

ФИДЛЕР:
Не любят оборванцев как,
Пытаются известь их.
Волынка единит лишь так,
Орфея лира как бестий.

ДОГМАТИК:
Не стану бешено кричать
Из-за критик и драчек.
Черт должен что-то ж означать.
Как был бы черт иначе?

ИДЕАЛИСТ:
Сия фантазья головой
Моей владеет жутко.
Коли и впраду я такой,
То я сегодня шут как.

РЕАЛИСТ:
Мне сущее впрямь мука вся,
Я басом огорчился.
Впервые ощущаю я,
Мой мир уж наклонился.

СВЕРХЕСТЕСТВЕННИК:
Как с удовольствием я здесь
И рад я вместе с ними.
Поскольку, если черти есть,
То й добры духи зримы.

СКЕПТИК:
Идут за огоньками вслед
И верят – близки к кладу.
Сокрыт в любом сомненье черт,
Как раз мне здесь так рады.

КАПЕЛЬМЕЙСТЕР:
Жаба и кузнец в траве,
Прокляты дилетанты!
Муха с комаром в главе,
Ведь вы же музыканты!

УМЕЛЫЕ:
Сансуси – им имя всем
Веселым тем созданьям.
Ноги не идут совсем,
Так на главу мы станем.

БЕСПОМОЩНЫЕ:
Еще укусы у нас от проныр,
Указ нам Бог, однако!
Стерли, танцуя, подмет до дыр, (дактиль)
Бежим на потертых пятках.

СВЕТЛЯКИ:
Родом из болота мы,
Оттуда и таланты.
Но тут, средь этой кутерьмы, –
Блестим мы так галантно.

ЗВЕЗДОПАД:
С высоты влетел сюда
В огне и звездном платье,
Пусть в траве лежит тогда
Поможет кто здесь встать мне?

МАССИВНЫЕ:
Места! Места нам вокруг!
Траву так топчут к тлену.
Духи, духи идут, вдруг,
На неуклюжих членах.

ПУК:
Не ступайте грубо тут,
Слонята как в той лавке,
Самый неуклюжий Пук,
Тот самый Пук, кто в давке.

АРИЭЛЬ:
Вам природа все дала,
Даровал дух крылья,
Мне идите вслед тогда,
К Розенхюгель лильям.


ОРКЕСТР пианиссимо:
Облака, тумана шлейф
Пронизанные светом.
Ветер в листьях, в трубах вей,
Все разнеси по Свету.

. . . . . . . . . . .


Ночь. Открытое поле.

Фауст, Мефистофель, спешат сюда на вороных конях.


ФАУСТ:
Что ткут они там эшафота вкруг?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Что там варят, творят не знаю.

ФАУСТ:
Вверх парят, вниз парят, клонятся, кланятся. (дактилб)

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Гильдия ведьм.

ФАУСТ:
Они кропят, святят.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Мимо! Мимо!



Темница

ФАУСТ со связкой ключей и лампой перед железной дверцей:
Как я охвачен дрожью страждной,
Охвачен всех людей страданьем впредь.
Живет она здесь за стеной влажной,
Ее вина – лишь ослепленье ведь!
Колеблешься к ней идти ты!
Боишься ее не найти там!
Ну же! Робость не отменит ей смерть.

Он берется за замок. Внутри пение.

Шлюха мама моя,
Кто убила меня!
Отец мой, прохвост,
Кто забыл меня!
Сестричка мала
Кость подняла
В холодном том мести.
Там лесною пташкой бы я была.
Прочь лети, Прочь лети!

ФАУСТ отпирая:
Не знает, что любимый тут стоит,
Цепи звон слышит, сено, что шуршит.

Он входит.

МАРГАРИТА, прячась на ложе:
Идут они. О горька смерть!

ФАУСТ тихо:
Тиш! Я пришел для освобожденья.

МАРГАРИТА, извиваясь перед ним:
Коль человек, изволь страданье зреть.

ФАУСТ:
Ты криком вызвешь стражей пробужденье!

Он берет цепи, чтобы открыть их.

МАРГАРИТА на коленях:
Палач, тебе кто эту власть
Надо мной представил!
Велишь ты в полночь мне уж встать.
Помилуй, чтоб мне жизнь оставить!
Не время ль утром идти туда?
Она встает.
Еще же так я молода!
Для смерти тленье!
Красива я и в том мое паденье.
Был близко друг, счас – далеко.
Цветы рассеяны, бывшие венком.
Так меня насильно не хватай!
Что я сделала? Пощады дай!
Зря не дай, чтоб умоляла,
Ведь я тебя давно уж не видала!

ФАУСТ: Когда бы так еще страдал я!

МАРГАРИТА:
Теперь в твоей я власти вся!
Дитя дай покормить сначала.
Всю ночь я с ним ласкалася.
Он отнят, боль мне лишь осталась,
Теперь твердят, его убила я.
Не буду рада никогда.
Они поют уж песни про меня! Злые люди!
Конец, как в сказке той, – беда,
То или сбудет?

ФАУСТ бросается на пол:
Твой милый у твоих коленей,
Тебя избавлю от мучений.

МАРГАРИТА бросается к нему:
Давай к святым взывать мы на коленях!
Под эти зри ступени,
Двери где, слева,
Ада там зево!
Там злой он,
И с яростью грубой, (амфибрахий)
Гремит и воет!

ФАУСТ громко:
Гретхен! Гретхен!

МАРГАРИТА внимательно:
Я слышу голос друга!
Она вскакивает. Цепи падают .
Где же он? Его я слышу зовы.
Свободна! Пали мне засовы.
К нему хочу на грудь взвиться,
В любви с ним снова слиться!
Он звал Гретхен! Был со мной так рядом.
Сквозь завыванье и гроханье Ада (дактиль)
И сквозь смеха чертовского звон,
Узнала зовущий и любимый тон.

ФАУСТ:
Я здесь!

МАРГАРИТА: Ты здесь! Скажи еще то раз!
Трогая его:
Он здесь? Куда исчезла мука враз?
Куда тюрьмы страх? Грохот кандальный?
Ты здесь! Принес спасенье.
И я спасенна!
Уж снова улица видна,
Впервой где видела тебя одна.
И тот сад наш у вала, (анапест)
Тебя где с Мартой поджидала.

ФАУСТ, стремясь вперед:
Пойдем! Пойдем!

МАРГАРИТА: Постой же!
Я там охотно, ты где тоже.
Ласкаясь.

ФАУСТ:
Быстро!
Не поспешишь ты,
Будет нам кара неизбежна.

МАРГАРИТА:
Уж не целуешь нежно?
Мой друг, так близко мне стоит,
Целовать уж претит?
Что мне так страшно здесь, на груди твоей?
Всегда же от твоих речей и взглядов
Сияло небо в душе моей,
Ты целовал, как хотел удушить в отраде.
Лобз‘ меня!
Иль я тебя!
Она обнимает его.
О боль! Губы, лед как, хладны,
Немы.
Твоя где страстность
Осталась?
Украден кем ты?
Она отворачивается от него.

ФАУСТ:
Идем! Любимая, следуй мне!
Согрею тя в стократном я огне.
Лишь следуй мне! Прошу я лишь о том!

МАРГАРИТА, поворачиваясь к нему:
Иль это ты? Скучала я о ком?

ФАУСТ:
Да, я! Пойдем!

МАРГАРИТА: Освободи от пут,
Меня возьми к себе на грудь.
Нет страха предо мной, страданье лишь?
Иль знаешь ты, кого освободишь?

ФАУСТ:
Пойдем! Уж начало светать!

МАРГАРИТА:
Я ведь погубила свою мать,
Дитя мной утоплён.
Иль он нам не был подарён?
Тебе. – То ты! Не верится.
Дай руку! Сон развеется!
Милая рука! – Но как она ж влажна!
Вытри! В крови она
Оплаты.
Боже! Что же сделал ты!
Шпагу воткни в ножны,
Прошу тебя я!

ФАУСТ:
Оставь же прошлое прошлым быть,
То смерть моя.

МАРГАРИТА:
Нет, должен ты остаться!
Могилы хочу описать я,
Уход им ты дашь там
Прям завтра.
Для матери лучшее место,
Брата рядом там с ней поместишь,
Мне же в стороне чуть,
Не совсем все ж прочь!
А дитя же у правой мне груди.
Но никто со мною рядом!
Наслаждаться твоим лишь взглядом,
То было счастьем моей мечты!
Это больше мне не удается.
Есть меж нами что-то, мне сдается
,
Меня отвергнул как будто ты.
И все ж ты здесь, так добро нам вдвоем.

ФАУСТ:
Меня ты чувствуешь, пойдем!

МАРГАРИТА:
И куда?

ФАУСТ:
К свободе.

МАРГАРИТА: Кладбище там,
Ждет смерть там, так пойдем!
В покоя вечного ту кровать
И дальше ни ногой –
Вперед? О Хайнрих, коль могла б с тобой!

ФАУСТ:
Ты можешь! Захоти лишь! Дверь открыта!

МАРГАРИТА:
Я не могу, надежды все зарыты.
Они ж там стерегут. Что толку в том?
Убого так молить, так проситься,
К тому же с совестью злой, нечистой!
Убого, на чужбине себя прятать,
И они меня все же схватят!

ФАУСТ:
Я буду с тобой.

МАРГАРИТА:
Спеши! Спеши!
Бедно дитя спаси!
Вперед! Путь всегда
Вверх, где поток,
Мост там, туда,
Прямо в лес потом,
Влево, где планка там,
В пруду.
Я его жду!
Подняться хочет,
Он жив пока!
Выручь! Выручь!

ФАУСТ: Приди в себя-ка!
Один лишь шаг, свободна там!

МАРГАРИТА:
Мимо горы бы только нам!
Тут сидит на камне так моя мать,
Морозом мне по коже!
Тут сидит на камне так моя мать
Качать главой лишь может.
Она не кивает, устала она, (амфибрахий)
Спала так долго и ей не встать.
Спала, чтоб нам была радость.
То время, счастья как сладость!

ФАУСТ:
Здесь не поможет много речи,
Я должен взять тебя на плечи.

МАРГАРИТА:
Нет! Я не люблю насилья! Оставь!
Не хватай меня, злобный черт как!
Тебя же ради я сделала все так.

ФАУСТ:
День всходит! Ты любима!

МАРГАРИТА:
День! Да будет день! Последний раз солнцу встать.
Он мог днем свадьбы мне стать!
Не говори, что ты у Гретхен был.
Венок без шанса!
То случилось как раз!
Мы снова увидим нас.
Но не в нашем танце.
Толпа уж прется, не слышно их.
Кругом проулки
Тесны для прогулки.
Уж сломан цептор, шум утих.
Меня хватают и вяжут!
Мой эшафот уже стоит.
Топор на шею ляжет,
Палач что для меня точит.
Затих мир, могила как!

ФАУСТ:
Я б лучше не родился!

МЕФИСТОФЕЛЬ появляется снаружи:
Вперед! Иль ты провалился.
Ненужные сомненья, болтанья!
Конь ждет свиданья,
И утро уж встает.

МАРГАРИТА:
От пола здесь что, вдруг, так прет? (амфибрахий)
Он! Гони его!
Святое место ли для него?
Он смерть ждет!

ФАУСТ: Жизнь желаю!

МАРГАРИТА:
Суд Божий! Тебе себя я представляю!

МЕФИСТОФЕЛЬ к Фаусту:
Пойдем! Не то в беде оставлю с ней.

МАРГАРИТА:
О Боже! Лишь спаси скорей!
Святые вы, ангелов стаи, (амфибрахий)
Защитите, вкруг меня вы станьте!
Хайнрих
! Страх пред тобой

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Смерть ей свершенье!

ГОЛОС сверху: Ей спасенье!

МЕФИСТОФЕЛЬ к Фаусту: Ну ж за мной!

Исчезает с Фаустом.

ГОЛОС снизу, ослабевая:
Хайнрих! Хайнрих!




Das Original



Das Vorwort des Übersetzers

In dieser Übersetzung habe ich das geschafft, was die Literaturwis-senschaftler auf dem Gebiet „Das poetische Übersetzen“ für unmög-lich halten und was die vorigen Übersetzungen von „Faust“ auch bravourös bestätigen oder gar den Anlass zu dieser Meinung geben: Den philosophischen Sinn der Tragödie mit der in ihren Pirouetten sehr komplexen poetischen Melodie von Goethe maximal adäquat im Russischen zusammenzuführen. Dieses Ziel wurde weit verfehlt in der poetisch Goethe und linguistisch die von Goethe so geliebte deutsche Sprache verachtenden Übersetzung von Pasternak und in der sehr eigenwillig gefälschten und trotzdem streng akademisch genan-nten Übersetzung von Cholodkowskij. Die beiden zählen dabei zu „kanonischen“ Übersetzern von „Faust“ ins Russische.

Die ganze Tragödie ist von Goethe vor allem in Metrum des wechselhebigen (von einer bis sieben Hebungen) Jambus geschrieben. Doch Goethe verwendet in der gesamten Tragödie, wie übrigens in seiner Poesie im Allgemeinen, das Zusamenwirken von Metrum und der Versform mit der Stimmungslage, mit dem Motiv, mit der Situation, um die Letzteren zu betonen, zu unterstreichen, von den Benachbarten zu unterscheiden.

"Wie der innere Sturm hier (erste Szene „Die Nacht“) dichterisch geformt wird, das gilt seit je eine der größten Leistungen des jungen Goethe. Der inneren Unruhe Fausts entsprechend wandeln sich die Verse: Der Überdruss spricht sich aus in Knittelversen, die Sehnsucht in alternierenden Viertaktern, die Konzentration auf Erkenntnis in Madrigalversen, welche dann bei der Erdgeistbeschwörung sich in Freie Rythmen auflösen." („Anmerkungen. Erster Teil“ – Goethe, „Faust“, Verlag C.H. Beck, München, 1986).


Im Laufe der gesamten Tragödie wechselt Goethe an vielen Stellen - nicht nur innerhalb einer einzigen Strophe, sondern auch innerhalb einer einzelnen Zeile – vom jambischen (Haupt-) zum trochäischen Metrum, was den Rhythmus, die Melodie und Harmonie des Verses besonders stört. Wenn diese Störungen am Anfang mit dem chaotischen inneren Zustand Fausts assoziierten, gelingt so eine direkte Assoziation bei anderen Situationen nicht unbedingt, wie, zum Beispiel, beim Auftritt Fausts schon in der zweiten Szene "Vor dem Tor" (wieder die aus jambischen und trochäischen Bruchteilen gebildeten Knittelverse, obwohl Überdruss hier nicht erkennbar ist):

Vom Eise befreit sind Strom und Bäche
Durch des Frühlings holden, belebenden Blick;
Im Tale grünet Hoffnungsglück;
Der alte Winter, in seiner Schwäche,
Zog sich in rauhe Berge zurück.
Von dorther sendet er, fliehend, nur
Ohnmächtige Schauer kornigen Eises
In Streifen über die grünende Flur;
Aber die Sonne duldet kein Weißes,
Überall regt sich Bildung und Streben,
Alles will sie mit Farben beleben;
Doch an Blumen fehlt's im Revier,
Sie nimmt geputzte Menschen dafür.
Kehre dich um, von diesen Höhen
Nach der Stadt zurückzusehen.
Aus dem hohlen finstern Tor
Dringt ein buntes Gewimmel hervor.
Jeder sonnt sich heute so gern.
Sie feiern die Auferstehung des Herrn,
Denn sie sind selber auferstanden ,
Aus niedriger Häuser dumpfen Gemächern,
Aus Handwerks- und Gewerbesbanden,
Aus dem Druck von Giebeln und Dächern,
Aus der Straßen quetschender Enge,
Aus der Kirchen ehrwürdiger Nacht
Sind sie alle ans Licht gebracht.
Sieh nur, sieh! wie behend sich die Menge
Durch die Gärten und Felder zerschlägt,
Wie der Fluß, in Breit und Länge
So manchen lustigen Nachen bewegt,
Und bis zum Sinken überladen
Entfernt sich dieser letzte Kahn.
Selbst von des Berges fernen Pfaden
Blinken uns farbige Kleider an.

Dabei scheint er sein ineres Gleichgewicht einigermaßen gefunden zu haben und zum Leben wieder zurückgekehrt zu sein: " Hier bin ich Mensch, hier darf ich's sein!". Andererseits, nach den wunderschönen, harmonischen Gefühlen von Faust und perfekter Dichtung von Goethes:

Doch ist es jedem eingeboren,
Daß sein Gefühl hinauf und vorwärts dringt,
Wenn über uns, im blauen Raum verloren,
Ihr schmetternd Lied die Lerche singt;
Wenn über schroffen Fichtenhöhen
Der Adler ausgebreitet schwebt,
Und über Flächen, über Seen
Der Kranich nach der Heimat strebt.

endet diese Szene mit dem Erscheinen eines schwarzen Pudels. Sollte eine Disharmonie in Versen die Näherung des Teufels oder seine explizite oder implizite Anwesenheit verkünden?

Ich gab schließlich diese Versuche der lokalen Interpretation von disharmonischen Abstürzen auf und erkannte erst dann ihre globale Bedeutung für den tiefen philosophischen Sinn der ganzen Tragödie als Goethes Einblick in die Natur des Menschen. Und sein Verständnis dieser Natur offenbart uns Goethe bereits im "Prolog im Himmel", wo Mephistopheles dem Herrn sein Verständnis von Menschen schildert:

Von Sonn' und Welten weiß ich nichts zu sagen,
Ich sehe nur, wie sich die Menschen plagen.
Der kleine Gott der Welt bleibt stets von gleichem Schlag
Und ist so wunderlich als wie am ersten Tag.
Ein wenig besser würd er leben,
Hättst du ihm nicht den Schein des Himmelslichts gegeben;
Er nennt's Vernunft und braucht's allein,
Nur tierischer als jedes Tier zu sein.
Er scheint mir, mit Verlaub von euer Gnaden,
Wie eine der langbeinigen Zikaden,
Die immer fliegt und fliegend springt
Und gleich im Gras ihr altes Liedchen singt;
Und läg er nur noch immer in dem Grase!
In jeden Quark begräbt er seine Nase.

Ganz unerwartet ist diese Empörung des Teufels über die neugierige und chaotisch unruhige Betriebsamkeit von Menschen, obwohl es viel mehr all seine Bedeutung und seine Rolle sei, Chaos in die göttliche Ordnung zu bringen! Noch unerwarteter ist die Meinung und die Entscheidung des Herrn, des Schöpfers der göttlichen Harmonie und göttlichen Ordnung:

Des Menschen Tätigkeit kann allzu leicht erschlaffen,
Er liebt sich bald die unbedingte Ruh;
Drum geb ich gern ihm den Gesellen zu,
Der reizt und wirkt und muß als Teufel schaffen.

Das heißt, Gott selbst gibt den Menschen den Teufel als Gehilfe, damit sie nicht in Harmonie und Ruhe einschlafen! Das ist die Natur des Menschen, welche für Goethe alles Menschliche erklärt: Im Menschen selbst lebt der Gott als das Streben nach Perfektion und Harmonie (als metrische Dichtung), und der Teufel als Zerstörer der Harmonie, sobald ihr sich der Mensch nähert. Dieser natürlich ewige Widerspruch der göttlichen Seele und teuflischen Vernunft zerreißt den Menschen und treibt ihn in seiner Selbstsuche und in seinen kreativ-konstruktiven oder tierisch-destruktiven Impulsen.


Dieser ständige Kampf zwischen der göttlichen Vollkommenheit und dem teuflischen Chaos spiegelt sich als das Leitthema der Tragödie und als Beschaffenheit des Menschen in Goethes vielfältigen poetischen Formen wieder, indem der Wechsel zwischen den vollkommen harmonischen jambischen Strophen und der chaotischen, die vorige Harmonie zerstörenden Mischung aus verschiedenen Metren, und zwar nicht immer dann, wenn der Teufel sich nähert oder bereits da ist, sondern auch wenn der vollkommene Teil bereits zu lange dauert und den Genuss und die Begeisterung nicht mehr gewährt, eher die Gefühle abstumpft und fast langweilt.


Übrigens, darin liegt der von mir bei der Übersetzung der beiden Werke empfundene Unterschied zwischen Goethe und Puschkin, zwischen „Faust“ und „Eugen Onegin“, welcher aus fast fünfhundert vierzehnzeiligen, im vierhebigen jambischen Metrum perfekt gereimten Versen besteht. Mit der Zeit wirkt diese uniforme, eintönige Poesie wie ein den Geist und das Empfinden betäubende Trommelwirbel


Es ist bekannt, dass Goethe ein Problem mit der Religion hatte. Aus dieser Sicht von Goethe auf die menschliche Natur kann man schließen, dass Goethe eher ein Problem mit den religiösen Institutionen und Traditionen und nicht mit der Religion als Glaube an die Existenz Gottes hatte:

Die Kirche hat einen guten Magen,
Hat ganze Länder aufgefressen
Und doch noch nie sich übergessen;
Die Kirch allein, meine lieben Frauen,
Kann ungerechtes Gut verdauen.


Goethe setzt den Gott, aber gleichzeitig auch den Teufel in den Menschen selbst hinein. In dieser Interpretation ist es klar, dass alle religiösen Institutionen und alle Ausleger und Priester des Glaubens redundant sind. Der Mensch selbst ist der Tempel Gottes, und der Priester seines Glaubens. Und nur er allein entscheidet den Ausgang des anhaltenden Kampfes in ihm zwischen dem Gott und dem Teufel. Aber das ist schon meine der von Goethes sehr ähnliche Interpretation der Religion, wie sie in meinem Roman „Der Zug fährt ab“ (in Prosa) dargestellt ist.

Mir – nach der ersten misslungenen Übersetzung im Jahre 2012 – ist es jetzt, bei der redaktionellen Überarbeitung i m Jahre 2014, gelungen, diese von Goethe vorgegebenen metrischen Unregelmäßigkeiten mit großer Sorgfalt bei der Übersetzung fast an den gleichen Stellen auch innerhalb einzelner Zeilen einzubetten. Um die Leser darauf aufmerksam zu machen, habe ich sowohl im Original als auch in meiner Übersetzung all die "trochäischen" Einfügungen (Stolpersteine) fett hervorgehoben. Ich habe auch die anderen, bei Goethe wenn auch seltener auftretenden Metren mit dreisilbigen Hebungen wie Daktylus (betont-unbetont-unbetont: + - -), Amphibrachys (- + -) und Anapäst (- - +) speziell markiert.

Umso verwunderlicher ist es, dass die kanonischen Übersetzer, Holodkowskij und Pasternak, nur in der Zueignung der in der festlich klingenden Form von Stanzen (Oktaven) geschriebenen, zärtlichen Lyrik von Goethe strikt folgen, welche zärtliche Beziehung zwischen dem Dichter und seinem Werke reflektiert, und dann die Metren von Goethe komplett ignorieren. Sie "verbessern" die Dichtung von Goethe durch ihren eintönigen Jambus, verzerren und verfälschen dadurch den philosophischen Sinn der Tragödie und poetisches Genie des Meisters!


So kann ich in aller Bescheidenheit, aber auch mit allem oben analytisch begründeten Recht sagen, dass ich hiermit nicht eine der nächsten Übersetzungen von "Faust" ins Russische, sondern die einzige philosophisch und poetisch adäquate Übersetzung der Tragödie liefere - adäquat dem Original des Großmeisters.

Über die Qualität und Authentizität aller Übersetzungen können Sie selbst urteilen nach der Lektüre meiner Lehre des wissenschaftlich-poetischen Übersetzens: "Das poetische Übersetzen als handwerkliche Kunst"

Viktor Eduard Prieb

Berlin, Januar 2015



Zueignung des Übersetzers

Gescherzt mit dir mal über Goethe,
Sah ich mich als der Doktor Faust.
Das, zwischen uns, ist längst in Lethe,
Doch Liebe zu dir ist nicht aus!

Um meinem Dasein Sinn zu geben
Und zu entfliehn Alltäglichkeit,
Mal da, mal hier schuf ich vergebens
Das Etwas für die Ewigkeit!

Und dann, enttäuscht von kleinem Sinne
Von all dem unsinnigen Tun,
Entschied, mit dir in Kopf und Sinnen,
Zu widmen mich dem Großen nun!

Hiermit Mephisto herausfordernd,
Schick‘ ich dem Schicksal Dank von mir.
Und, alles dem Tun unterordnend,
Ich widme das Ergebnis dir!




ZUEIGNUNG
Ihr naht euch wieder, schwankende Gestalten,
Die früh sich einst dem trüben Blick gezeigt.
Versuch ich wohl, euch diesmal festzuhalten?
Fühl ich mein Herz noch jenem Wahn geneigt?
Ihr drängt euch zu! nun gut, so mögt ihr walten,
Wie ihr aus Dunst und Nebel um mich steigt;
Mein Busen fühlt sich jugendlich erschüttert
Vom Zauberhauch, der euren Zug umwittert.

Ihr bringt mit euch die Bilder froher Tage,
Und manche liebe Schatten steigen auf;
Gleich einer alten, halbverklungnen Sage
Kommt erste Lieb und Freundschaft mit herauf;
Der Schmerz wird neu, es wiederholt die Klage
Des Lebens labyrinthisch irren Lauf
Und nennt die Guten, die, um schöne Stunden
Vom Glück getäuscht, vor mir hinweggeschwunden.

Sie hören nicht die folgenden Gesänge,
Die Seelen, denen ich die ersten sang;
Zerstoben ist das freundliche Gedränge,
Verklungen, ach! der erste Widerklang.
Mein Leid ertönt der unbekannten Menge,
Ihr Beifall selbst macht meinem Herzen bang,
Und was sich sonst an meinem Lied erfreuet,
Wenn es noch lebt, irrt in der Welt zerstreuet.

Und mich ergreift ein längst entwöhntes Sehnen
Nach jenem stillen, ernsten Geisterreich,
Es schwebet nun in unbestimmten Tönen
Mein lispelnd Lied, der Äolsharfe gleich,
Ein Schauer faßt mich, Träne folgt den Tränen,
Das strenge Herz, es fühlt sich mild und weich;
Was ich besitze, seh ich wie im Weiten,
Und was verschwand, wird mir zu Wirklichkeiten.



VORSPIEL AUF DEM THEATER

Direktor. Theatherdichter. Lustige Person.

DIREKTOR:
Ihr beiden, die ihr mir so oft,
In Not und Trübsal, beigestanden,
Sagt, was ihr wohl in deutschen Landen
Von unsrer Unternehmung hofft?
Ich wünschte sehr der Menge zu behagen,
Besonders weil sie lebt und leben läßt.
Die Pfosten sind, die Bretter aufgeschlagen,
Und jedermann erwartet sich ein Fest.
Sie sitzen schon mit hohen Augenbraunen
Gelassen da und möchten gern erstaunen.
Ich weiß, wie man den Geist des Volks versöhnt;
Doch so verlegen bin ich nie gewesen:
Zwar sind sie an das Beste nicht gewöhnt,
Allein sie haben schrecklich viel gelesen.
Wie machen wir's, daß alles frisch und neu
Und mit Bedeutung auch gefällig sei?
Denn freilich mag ich gern die Menge sehen,
Wenn sich der Strom nach unsrer Bude drängt,
Und mit gewaltig wiederholten Wehen
Sich durch die enge Gnadenpforte zwängt;
Bei hellem Tage, schon vor vieren,
Mit Stößen sich bis an die Kasse ficht
Und, wie in Hungersnot um Brot an Bäckertüren,
Um ein Billet sich fast die Hälse bricht.
Dies Wunder wirkt auf so verschiedne Leute
Der Dichter nur; mein Freund, o tu es heute!

DICHTER:
O sprich mir nicht von jener bunten Menge,
Bei deren Anblick uns der Geist entflieht.
Verhülle mir das wogende Gedränge,
Das wider Willen uns zum Strudel zieht.
Nein, führe mich zur stillen Himmelsenge,
Wo nur dem Dichter reine Freude blüht;
Wo Lieb und Freundschaft unsres Herzens Segen
Mit Götterhand erschaffen und erpflegen.

Ach! was in tiefer Brust uns da entsprungen,
Was sich die Lippe schüchtern vorgelallt,
Mißraten jetzt und jetzt vielleicht gelungen,
Verschlingt des wilden Augenblicks Gewalt.
Oft, wenn es erst durch Jahre durchgedrungen,
Erscheint es in vollendeter Gestalt.
Was glänzt, ist für den Augenblick geboren,
Das Echte bleibt der Nachwelt unverloren.

LUSTIGE PERSON:
Wenn ich nur nichts von Nachwelt hören sollte.
Gesetzt, daß ich von Nachwelt reden wollte,
Wer machte denn der Mitwelt Spaß?
Den will sie doch und soll ihn haben.
Die Gegenwart von einem braven Knaben
Ist, dächt ich, immer auch schon was.
Wer sich behaglich mitzuteilen weiß,
Den wird des Volkes Laune nicht erbittern;
Er wünscht sich einen großen Kreis,
Um ihn gewisser zu erschüttern.
Drum seid nur brav und zeigt euch musterhaft,
Laßt Phantasie, mit allen ihren Chören,
Vernunft, Verstand, Empfindung, Leidenschaft,
Doch, merkt euch wohl! nicht ohne Narrheit hören.

DIREKTOR:
Besonders aber laßt genug geschehn!
Man kommt zu schaun, man will am liebsten sehn.
Wird vieles vor den Augen abgesponnen,
So daß die Menge staunend gaffen kann,
Da habt Ihr in der Breite gleich gewonnen,
Ihr seid ein vielgeliebter Mann.
Die Masse könnt Ihr nur durch Masse zwingen,
Ein jeder sucht sich endlich selbst was aus.
Wer vieles bringt, wird manchem etwas bringen;
Und jeder geht zufrieden aus dem Haus.
Gebt Ihr ein Stück, so gebt es gleich in Stücken!
Solch ein Ragout, es muß Euch glücken;
Leicht ist es vorgelegt, so leicht als ausgedacht.
Was hilft's, wenn Ihr ein Ganzes dargebracht?
Das Publikum wird es Euch doch zerpflücken.

DICHTER:
Ihr fühlet nicht, wie schlecht ein solches Handwerk sei!
Wie wenig das dem echten Künstler zieme!
Der saubern Herren Pfuscherei
Ist. merk ich. schon bei Euch Maxime.

DIREKTOR:
Ein solcher Vorwurf läßt mich ungekränkt:
Ein Mann, der recht zu wirken denkt,
Muß auf das beste Werkzeug halten.
Bedenkt, Ihr habet weiches Holz zu spalten,
Und seht nur hin, für wen Ihr schreibt!
Wenn diesen Langeweile treibt,
Kommt jener satt vom übertischten Mahle,
Und, was das Allerschlimmste bleibt,
Gar mancher kommt vom Lesen der Journale.
Man eilt zerstreut zu uns, wie zu den Maskenfesten,
Und Neugier nur beflügelt jeden Schritt;
Die Damen geben sich und ihren Putz zum besten
Und spielen ohne Gage mit.
Was träumet Ihr auf Eurer Dichterhöhe?
Was macht ein volles Haus Euch froh?
Beseht die Gönner in der Nähe!
Halb sind sie kalt, halb sind sie roh.
Der, nach dem Schauspiel, hofft ein Kartenspiel,
Der eine wilde Nacht an einer Dirne Busen.
Was plagt ihr armen Toren viel,
Zu solchem Zweck, die holden Musen?
Ich sag Euch, gebt nur mehr und immer, immer mehr,
So könnt Ihr Euch vom Ziele nie verirren
Sucht nur die Menschen zu verwirren,
Sie zu befriedigen, ist schwer –
Was fällt Euch an? Entzückung oder Schmerzen?

DICHTER:
Geh hin und such dir einen andern Knecht!
Der Dichter sollte wohl das höchste Recht,
Das Menschenrecht, das ihm Natur vergönnt,
Um deinetwillen freventlich verscherzen!
Wodurch bewegt er alle Herzen?
Wodurch besiegt er jedes Element?
Ist es der Einklang nicht, der aus dem Busen dringt,
Und in sein Herz die Welt zurücke schlingt?
Wenn die Natur des Fadens ew'ge Länge,
Gleichgültig drehend, auf die Spindel zwingt,
Wenn aller Wesen unharmon'sche Menge
Verdrießlich durcheinander klingt –
Wer teilt die fließend immer gleiche Reihe
Belebend ab, daß sie sich rhythmisch regt?
Wer ruft das Einzelne zur allgemeinen Weihe,
Wo es in herrlichen Akkorden schlägt?
Wer läßt den Sturm zu Leidenschaften wüten?
Das Abendrot im ernsten Sinne glühn?
Wer schüttet alle schönen Frühlingsblüten
Auf der Geliebten Pfade hin?
Wer flicht die unbedeutend grünen Blätter
Zum Ehrenkranz Verdiensten jeder Art?
Wer sichert den Olymp? vereinet Götter?
Des Menschen Kraft, im Dichter offenbart.

LUSTIGE PERSON:
So braucht sie denn, die schönen Kräfte,
Und treibt die dichtrischen Geschäfte,
Wie man ein Liebesabenteuer treibt.
Zufällig naht man sich, man fühlt, man bleibt,
Und nach und nach wird man verflochten;
Es wächst das Glück, dann wird es angefochten,
Man ist entzückt, nun kommt der Schmerz heran,
Und eh man sich's versieht, ist's eben ein Roman.
Laßt uns auch so ein Schauspiel geben!
Greift nur hinein ins volle Menschenleben!
Ein jeder lebt's, nicht vielen ist's bekannt,
Und wo ihr's packt, da ist's interessant.
In bunten Bildern wenig Klarheit,
Viel Irrtum und ein Fünkchen Wahrheit,
So wird der beste Trank gebraut,
Der alle Welt erquickt und auferbaut.
Dann sammelt sich der Jugend schönste Blüte
Vor eurem Spiel und lauscht der Offenbarung,
Dann sauget jedes zärtliche Gemüte
Aus eurem Werk sich melanchol'sche Nahrung,
Dann wird bald dies, bald jenes aufgeregt
Ein jeder sieht, was er im Herzen trägt.
Noch sind sie gleich bereit, zu weinen und zu lachen,
Sie ehren noch den Schwung, erfreuen sich am Schein;
Wer fertig ist, dem ist nichts recht zu machen;
Ein Werdender wird immer dankbar sein.

DICHTER:
So gib mir auch die Zeiten wieder,
Da ich noch selbst im Werden war,
Da sich ein Quell gedrängter Lieder
Ununterbrochen neu gebar,
Da Nebel mir die Welt verhüllten,
Die Knospe Wunder noch versprach,
Da ich die tausend Blumen brach,
Die alle Täler reichlich füllten.
Ich hatte nichts und doch genug:
Den Drang nach Wahrheit und die Lust am Trug.
Gib ungebändigt jene Triebe,
Das tiefe, schmerzenvolle Glück,
Des Hasses Kraft, die Macht der Liebe,
Gib meine Jugend mir zurück!

LUSTIGE PERSON:
Der Jugend, guter Freund, bedarfst du allenfalls,
Wenn dich in Schlachten Feinde drängen,
Wenn mit Gewalt an deinen Hals
Sich allerliebste Mädchen hängen,
Wenn fern des schnellen Laufes Kranz
Vom schwer erreichten Ziele winket,
Wenn nach dem heft'gen Wirbeltanz
Die Nächte schmausend man vertrinket.
Doch ins bekannte Saitenspiel
Mit Mut und Anmut einzugreifen,
Nach einem selbstgesteckten Ziel
Mit holdem Irren hinzuschweifen,
Das, alte Herrn, ist eure Pflicht,
Und wir verehren euch darum nicht minder.
Das Alter macht nicht kindisch, wie man spricht,
Es findet uns nur noch als wahre Kinder.

DIREKTOR:
Der Worte sind genug gewechselt,
Laßt mich auch endlich Taten sehn;
Indes ihr Komplimente drechselt,
Kann etwas Nützliches geschehn.
Was hilft es, viel von Stimmung reden?
Dem Zaudernden erscheint sie nie.
Gebt ihr euch einmal für Poeten,
So kommandiert die Poesie.
Euch ist bekannt, was wir bedürfen,
Wir wollen stark Getränke schlürfen;
Nun braut mir unverzüglich dran!
Was heute nicht geschieht, ist morgen nicht getan,
Und keinen Tag soll man verpassen,
Das Mögliche soll der Entschluß
Beherzt sogleich beim Schopfe fassen,
Er will es dann nicht fahren lassen
Und wirket weiter, weil er muß.

Ihr wißt, auf unsern deutschen Bühnen
Probiert ein jeder, was er mag;
Drum schonet mir an diesem Tag
Prospekte nicht und nicht Maschinen.
Gebraucht das groß, und kleine Himmelslicht,
Die Sterne dürfet ihr verschwenden;
An Wasser, Feuer, Felsenwänden,
An Tier und Vögeln fehlt es nicht.
So schreitet in dem engen Bretterhaus
Den ganzen Kreis der Schöpfung aus,
Und wandelt mit bedächt'ger Schnelle
Vom Himmel durch die Welt zur Hölle.



PROLOG IM HIMMEL

Der Herr. Die himmlischen Heerscharen. Nachher Mephistopheles.

Die drei Erzengel treten vor.


RAPHAEL:
Die Sonne tönt, nach alter Weise,
In Brudersphären Wettgesang,
Und ihre vorgeschriebne Reise
Vollendet sie mit Donnergang.
Ihr Anblick gibt den Engeln Stärke,
Wenn keiner Sie ergründen mag;
Die unbegreiflich hohen Werke
Sind herrlich wie am ersten Tag.

GABRIEL:
Und schnell und unbegreiflich schnelle
Dreht sich umher der Erde Pracht;
Es wechselt Paradieseshelle
Mit tiefer, schauervoller Nacht.
Es schäumt das Meer in breiten Flüssen
Am tiefen Grund der Felsen auf,
Und Fels und Meer wird fortgerissen
Im ewig schnellem Sphärenlauf.

MICHAEL:
Und Stürme brausen um die Wette,
Vom Meer aufs Land, vom Land aufs Meer,
Und bilden wütend eine Kette
Der tiefsten Wirkung rings umher.
Da flammt ein blitzendes Verheeren
Dem Pfade vor des Donnerschlags.
Doch deine Boten, Herr, verehren
Das sanfte Wandeln deines Tags.

ZU DREI:
Der Anblick gibt den Engeln Stärke,
Da keiner dich ergründen mag,
Und alle deine hohen Werke
Sind herrlich wie am ersten Tag.

MEHISTOPHELES:
Da du, o Herr, dich einmal wieder nahst
Und fragst, wie alles sich bei uns befinde,
Und du mich sonst gewöhnlich gerne sahst,
So siehst du mich auch unter dem Gesinde.
Verzeih, ich kann nicht hohe Worte machen,
Und wenn mich auch der ganze Kreis verhöhnt;
Mein Pathos brächte dich gewiß zum Lachen,
Hättst du dir nicht das Lachen abgewöhnt.
Von Sonn' und Welten weiß ich nichts zu sagen,
Ich sehe nur, wie sich die Menschen plagen.
Der kleine Gott der Welt bleibt stets von gleichem Schlag
Und ist so wunderlich als wie am ersten Tag.
Ein wenig besser würd er leben,
Hättst du ihm nicht den Schein des Himmelslichts gegeben;
Er nennt's Vernunft und braucht's allein,
Nur tierischer als jedes Tier zu sein.
Er scheint mir, mit Verlaub von euer Gnaden,
Wie eine der langbeinigen Zikaden,
Die immer fliegt und fliegend springt
Und gleich im Gras ihr altes Liedchen singt;
Und läg er nur noch immer in dem Grase!
In jeden Quark begräbt er seine Nase.

DER HERR:
Hast du mir weiter nichts zu sagen?
Kommst du nur immer anzuklagen?
Ist auf der Erde ewig dir nichts recht?

MEPHISTOPHELES:
Nein Herr! ich find es dort, wie immer, herzlich schlecht.
Die Menschen dauern mich in ihren Jammertagen,
Ich mag sogar die armen selbst nicht plagen.

DER HERR:
Kennst du den Faust?

MEPHISTOPHELES:
Den Doktor?

DER HERR:
Meinen Knecht!

MEPHISTOPHELES:
Fürwahr! er dient Euch auf besondre Weise.
Nicht irdisch ist des Toren Trank noch Speise.
Ihn treibt die Gärung in die Ferne,
Er ist sich seiner Tollheit halb bewußt;
Vom Himmel fordert er die schönsten Sterne
Und von der Erde jede höchste Lust,
Und alle Näh und alle Ferne
Befriedigt nicht die tiefbewegte Brust.

DER HERR:
Wenn er mir jetzt auch nur verworren dient,
So werd ich ihn bald in die Klarheit führen.
Weiß doch der Gärtner, wenn das Bäumchen grünt,
Das Blüt und Frucht die künft'gen Jahre zieren.

MEPHISTOPHELES:
Was wettet Ihr? den sollt Ihr noch verlieren,
Wenn Ihr mir die Erlaubnis gebt,
Ihn meine Straße sacht zu führen.

DER HERR:
Solang er auf der Erde lebt,
So lange sei dir's nicht verboten,
Es irrt der Mensch, so lang er strebt.

MEPHISTOPHELES:
Da dank ich Euch; denn mit den Toten
Hab ich mich niemals gern befangen.
Am meisten lieb ich mir die vollen, frischen Wangen.
Für einen Leichnam bin ich nicht zu Haus;
Mir geht es wie der Katze mit der Maus.

DER HERR:
Nun gut, es sei dir überlassen!
Zieh diesen Geist von seinem Urquell ab,
Und führ ihn, kannst du ihn erfassen.
Auf deinem Wege mit herab,
Und steh beschämt, wenn du bekennen mußt:
Ein guter Mensch, in seinem dunklen Drange,
Ist sich des rechten Weges wohl bewußt.

MEPHISTOPHELES:
Schon gut! nur dauert es nicht lange.
Mir ist für meine Wette gar nicht bange.
Wenn ich zu meinem Zweck gelange,
Erlaubt Ihr mir Triumph aus voller Brust.
Staub soll er fressen, und mit Lust,
Wie meine Muhme, die berühmte Schlange.

DER HERR:
Du darfst auch da nur frei erscheinen;
Ich habe deinesgleichen nie gehaßt.
Von allen Geistern, die verneinen,
Ist mir der Schalk am wenigsten zur Last.
Des Menschen Tätigkeit kann allzu leicht erschlaffen,
Er liebt sich bald die unbedingte Ruh;
Drum geb ich gern ihm den Gesellen zu,
Der reizt und wirkt und muß als Teufel schaffen.
Doch ihr, die echten Göttersöhne,
Erfreut euch der lebendig reichen Schöne!
Das Werdende, das ewig wirkt und lebt,
Umfass euch mit der Liebe holden Schranken,
Und was in schwankender Erscheinung schwebt,
Befestiget mit dauernden Gedanken!

Der Himmel schließt, die Erzengel verteilen sich.

MEPHISTOPHELES allein:
Von Zeit zu Zeit seh ich den Alten gern,
Und hüte mich, mit ihm zu brechen.
Es ist gar hübsch von einem großen Herrn,
So menschlich mit dem Teufel selbst zu sprechen.




DER TRAGÖDIE ERSTER TEIL


Nacht

In einem hochgewölbten, engen gotischen Zimmer Faust
unruhig auf seinem Sessel am Pulte.



FAUST:
Habe nun, ach! Philosophie,
Juristerei und Medizin,
Und leider auch Theologie!
Durchaus studiert, mit heißem Bemühn.
Da steh ich nun, ich armer Tor!
Und bin so klug als wie zuvor;
Heiße Magister, heiße Doktor gar
Und ziehe schon an die zehen Jahr
Herauf, herab und quer und krumm
Meine Schüler an der Nase herum –
Und sehe, daß wir nichts wissen können!
Das will mir schier das Herz verbrennen.
Zwar bin ich gescheiter als all die Laffen,
Doktoren, Magister, Schreiber und Pfaffen;
Mich plagen keine Skrupel noch Zweifel,
Fürchte mich weder vor Hölle noch Teufel(Daktylus)
Dafür ist mir auch alle Freud entrissen, (Jambus)
Bilde mir nicht ein, was Rechts zu wissen, (Trochäus)
Bilde mir nicht ein, ich könnte was lehren,
Die Menschen zu bessern und zu bekehren. (Amphibrachys)
Auch hab ich weder Gut noch Geld,
Noch Ehr und Herrlichkeit der Welt;
Es möchte kein Hund so länger leben!
Drum hab ich mich der Magie ergeben,
Ob mir durch Geistes Kraft und Mund
Nicht manch Geheimnis würde kund;
Daß ich nicht mehr mit saurem Schweiß
Zu sagen brauche, was ich nicht weiß;
Daß ich erkenne, was die Welt
Im Innersten zusammenhält,
Schau alle Wirkenskraft und Samen,
Und tu’ nicht mehr in Worten kramen.

O sähst du, voller Mondenschein,
Zum letztenmal auf meine Pein,
Den ich so manche Mitternacht
An diesem Pult herangewacht:
Dann über Büchern und Papier,
Trübsel'ger Freund, erschienst du mir!
Ach! könnt ich doch auf Bergeshöhn
In deinem lieben Lichte gehn,
Um Bergeshöhle mit Geistern schweben,
Auf Wiesen in deinem Dämmer weben,
Von allem Wissensqualm entladen,
In deinem Tau gesund mich baden!


Weh! steck ich in dem Kerker noch?
Verfluchtes dumpfes Mauerloch,
Wo selbst das liebe Himmelslicht
Trüb durch gemalte Scheiben bricht!
Beschränkt mit diesem Bücherhauf,
Den Würme nagen, Staub bedeckt,
Den, bis ans hohe Gewölb hinauf,
Ein angeraucht Papier umsteckt;
Mit Gläsern, Büchsen rings umstellt,
Mit Instrumenten vollgepfropft,
Urväter Hausrat drein gestopft –
Das ist deine Welt! das heißt eine Welt!

Und fragst du noch, warum dein Herz
Sich bang in deinem Busen klemmt?
Warum ein unerklärter Schmerz
Dir alle Lebensregung hemmt?
Statt der lebendigen Natur,
Da Gott die Menschen schuf hinein,
Umgibt in Rauch und Moder nur
Dich Tiergeripp und Totenbein.

Flieh! auf! hinaus ins weite Land!
Und dies geheimnisvolle Buch,
Von Nostradamus' eigner Hand,
Ist dir es nicht Geleit genug?
Erkennest dann der Sterne Lauf,
Und wenn Natur dich Unterweist,
Dann geht die Seelenkraft dir auf,
Wie spricht ein Geist zum andren Geist.
Umsonst, daß trocknes Sinnen hier
Die heil'gen Zeichen dir erklärt:
Ihr schwebt, ihr Geister, neben mir;
Antwortet mir, wenn ihr mich hört!

Er schlägt das Buch auf und erblickt
das Zeichen des Makrokosmus.


Ha! welche Wonne fließt in diesem Blick
Auf einmal mir durch alle meine Sinnen!
Ich fühle junges, heil'ges Lebensglück
Neuglühend mir durch Nerv' und Adern rinnen.
War es ein Gott, der diese Zeichen schrieb,
Die mir das innre Toben stillen,
Das arme Herz mit Freude füllen,
Und mit geheimnisvollem Trieb
Die Kräfte der Natur rings um mich her enthüllen?
Bin ich ein Gott? Mir wird so licht!
Ich schau in diesen reinen Zügen
Die wirkende Natur vor meiner Seele liegen.
Jetzt erst erkenn ich, was der Weise spricht:
"Die Geisterwelt ist nicht verschlossen;
Dein Sinn ist zu, dein Herz ist tot!
Auf, bade, Schüler, unverdrossen
Die ird'sche Brust im Morgenrot!"

Er beschaut das Zeichen.

Wie alles sich zum Ganzen webt,
Eins in dem andern wirkt und lebt!
Wie Himmelskräfte auf und nieder steigen
Und sich die goldnen Eimer reichen!
Mit segenduftenden Schwingen
Vom Himmel durch die Erde dringen,
Harmonisch all das All durchklingen!
Welch Schauspiel! Aber ach! ein Schauspiel nur!
Wo fass ich dich, unendliche Natur?
Euch Brüste, wo? Ihr Quellen alles Lebens,
An denen Himmel und Erde hängt,
Dahin die welke Brust sich drängt –
Ihr quellt, ihr tränkt, und schmacht ich so vergebens?

Er schlägt unwillig das Buch um und erblickt das Zeichen des Erdgeistes.

Wie anders wirkt dies Zeichen auf mich ein!
Du, Geist der Erde, bist mir näher;
Schon fühl ich meine Kräfte höher,
Schon glüh ich wie von neuem Wein.
Ich fühle Mut, mich in die Welt zu wagen,
Der Erde Weh, der Erde Glück zu tragen,
Mit Stürmen mich herumzuschlagen
Und in des Schiffbruchs Knirschen nicht zu zagen.
Es wölkt sich über mir –
Der Mond verbirgt sein Licht –
Die Lampe schwindet!
Es dampft! Es zucken rote Strahlen
Mir um das Haupt – Es weht
Ein Schauer vom Gewölb herab
Und faßt mich an!
Ich fühl's, du schwebst um mich, erflehter Geist
Enthülle dich!
Ha! wie's in meinem Herzen reißt!
Zu neuen Gefühlen
All meine Sinnen sich erwühlen!
Ich fühle ganz mein Herz dir hingegeben!
Du mußt! du mußt! und kostet es mein Leben!




Vor dem Tor

Spaziergänger aller Art ziehen hinaus.


EINIGE HANDWERKSBURSCHE:
Warum denn dort hinaus?

ANDRE:
Wir gehn hinaus aufs Jägerhaus.

DIE ERSTEN:
Wir aber wollen nach der Mühle wandern.

EIN HANDWERKSBURSCH:
Ich rat euch, nach dem Wasserhof zu gehn.

ZWEITER:
Der Weg dahin ist gar nicht schön.

DIE ZWEITEN:
Was tust denn du?

EIN DRITTER: Ich gehe mit den andern.

VIERTER:
Nach Burgdorf kommt herauf, gewiß dort findet ihr
Die schönsten Mädchen und das beste Bier,
Und Händel von der ersten Sorte.

FÜNFTER:
Du überlustiger Gesell,
Juckt dich zum drittenmal das Fell?
Ich mag nicht hin, mir graut es vor dem Orte.

DIENSTMÄDCHEN:
Nein, nein! ich gehe nach der Stadt zurück.

ANDRE:
Wir finden ihn gewiß bei jenen Pappeln stehen.

ERSTE:
Das ist für mich kein großes Glück;
Er wird an deiner Seite gehen,
Mit dir nur tanzt er auf dem Plan.
Was gehn mich deine Freuden an!

ANDRE:
Heut ist er sicher nicht allein,
Der Krauskopf, sagt er, würde bei ihm sein.

SCHÜLER:
Blitz, wie die wackern Dirnen schreiten!
Herr Bruder, komm! wir müssen sie begleiten.
Ein starkes Bier, ein beizender Toback,
Und eine Magd im Putz, das ist nun mein Geschmack.

BÜRGERMÄDCHEN:
Da sieh mir nur die schönen Knaben!
Es ist wahrhaftig eine Schmach;
Gesellschaft könnten sie die allerbeste haben,
Und laufen diesen Mägden nach!

ZWEITER SCHÜLER zum ersten:
Nicht so geschwind! dort hinten kommen zwei,
Sie sind gar niedlich angezogen,
's ist meine Nachbarin dabei;
Ich bin dem Mädchen sehr gewogen.
Sie gehen ihren stillen Schritt
Und nehmen uns doch auch am Ende mit.

ERSTER:
Herr Bruder, nein! Ich bin nicht gern geniert.
Geschwind! daß wir das Wildbret nicht verlieren.
Die Hand, die samstags ihren Besen führt
Wird sonntags dich am besten karessieren.

BÜRGER:
Nein, er gefällt mir nicht, der neue Burgemeister!
Nun, da er's ist, wird er nur täglich dreister.
Und für die Stadt was tut denn er?
Wird es nicht alle Tage schlimmer?
Gehorchen soll man mehr als immer,
Und zahlen mehr als je vorher.

BETTLER singt:
Ihr guten Herrn, ihr schönen Frauen,
So wohlgeputzt und backenrot,
Belieb es euch, mich anzuschauen,
Und seht und mildert meine Not!
Laßt hier mich nicht vergebens leiern!
Nur der ist froh, der geben mag.
Ein Tag, den alle Menschen feiern,
Er sei für mich ein Erntetag.

ANDRER BÜRGER:
Nichts Bessers weiß ich mir an Sonn- und Feiertagen
Als ein Gespräch von Krieg und Kriegsgeschrei,
Wenn hinten, weit, in der Türkei,
Die Völker aufeinander schlagen.
Man steht am Fenster, trinkt sein Gläschen aus
Und sieht den Fluß hinab die bunten Schiffe gleiten;
Dann kehrt man abends froh nach Haus,
Und segnet Fried und Friedenszeiten.

DRITTER BÜRGER:
Herr Nachbar, ja! so laß ich's auch geschehn:
Sie mögen sich die Köpfe spalten,
Mag alles durcheinander gehn;
Doch nur zu Hause bleib's beim alten.

ALTE zu den Bürgermädchen:
Ei! wie geputzt! das schöne junge Blut!
Wer soll sich nicht in euch vergaffen?-
Nur nicht so stolz! es ist schon gut!
Und was ihr wünscht, das wüßt ich wohl zu schaffen.

BÜRGERMÄDCHEN:
Agathe, fort! ich nehme mich in acht,
Mit solchen Hexen öffentlich zu gehen;
Sie ließ mich zwar in Sankt Andreas' Nacht
Den künft'gen Liebsten leiblich sehen –

DIE ANDRE:
Mir zeigte sie ihn im Kristall,
Soldatenhaft, mit mehreren Verwegnen;
Ich seh mich um, ich such ihn überall,
Allein mir will er nicht begegnen.

SOLDATEN:
Burgen mit hohen
Mauern und Zinnen,
Mädchen mit stolzen
Höhnenden Sinnen
Möcht ich gewinnen!
Kühn ist das Mühen,
Herrlich der Lohn!
Und die Trompete
Lassen wir werben,
Wie zu der Freude,
So zum Verderben.
Das ist ein Stürmen!
Das ist ein Leben!
Mädchen und Burgen
Müssen sich geben.
Kühn ist das Mühen,
Herrlich der Lohn!
Und die Soldaten
Ziehen davon.

Faust und Wagner.

. . . . . . . .

WAGNER:
Wie könnt Ihr Euch darum betrüben!
Tut nicht ein braver Mann genug,
Die Kunst, die man ihm übertrug,
Gewissenhaft und pünktlich auszuüben?
Wenn du als Jüngling deinen Vater ehrst,
So wirst du gern von ihm empfangen;
Wenn du als Mann die Wissenschaft vermehrst,
So kann dein Sohn zu höhrem Ziel gelangen.

FAUST:
O glücklich, wer noch hoffen kann,
Aus diesem Meer des Irrtums aufzutauchen!
Was man nicht weiß, das eben brauchte man,
Und was man weiß, kann man nicht brauchen.
Doch laß uns dieser Stunde schönes Gut
Durch solchen Trübsinn nicht verkümmern!
Betrachte, wie in Abendsonne-Glut
Die grünumgebnen Hütten schimmern.
Sie rückt und weicht, der Tag ist überlebt,
Dort eilt sie hin und fördert neues Leben.
O daß kein Flügel mich vom Boden hebt
Ihr nach und immer nach zu streben!
Ich säh im ewigen Abendstrahl
Die stille Welt zu meinen Füßen,
Entzündet alle Höhn beruhigt jedes Tal,
Den Silberbach in goldne Ströme fließen.
Nicht hemmte dann den göttergleichen Lauf
Der wilde Berg mit allen seinen Schluchten;
Schon tut das Meer sich mit erwärmten Buchten
Vor den erstaunten Augen auf.
Doch scheint die Göttin endlich wegzusinken;
Allein der neue Trieb erwacht,
Ich eile fort, ihr ew'ges Licht zu trinken,
Vor mir den Tag und hinter mir die Nacht,
Den Himmel über mir und unter mir die Wellen.
Ein schöner Traum, indessen sie entweicht.
Ach! zu des Geistes Flügeln wird so leicht
Kein körperlicher Flügel sich gesellen.
Doch ist es jedem eingeboren,
Daß sein Gefühl hinauf und vorwärts dringt,
Wenn über uns, im blauen Raum verloren,
Ihr schmetternd Lied die Lerche singt;
Wenn über schroffen Fichtenhöhen
Der Adler ausgebreitet schwebt,
Und über Flächen, über Seen
Der Kranich nach der Heimat strebt.

WAGNER:
Ich hatte selbst oft grillenhafte Stunden,
Doch solchen Trieb hab ich noch nie empfunden.
Man sieht sich leicht an Wald und Feldern satt;
Des Vogels Fittich werd ich nie beneiden.
Wie anders tragen uns die Geistesfreuden,
Von Buch zu Buch, von Blatt zu Blatt!
Da werden Winternächte hold und schön,
Ein selig Leben wärmet alle Glieder,
Und ach! entrollst du gar ein würdig Pergamen,
So steigt der ganze Himmel zu dir nieder.

FAUST:
Du bist dir nur des einen Triebs bewußt;
O lerne nie den andern kennen!
Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust,
Die eine will sich von der andern trennen;
Die eine hält, in derber Liebeslust,
Sich an die Welt mit klammernden Organen;
Die andre hebt gewaltsam sich vom Dust
Zu den Gefilden hoher Ahnen.
O gibt es Geister in der Luft,
Die zwischen Erd und Himmel herrschend weben,
So steiget nieder aus dem goldnen Duft
Und führt mich weg zu neuem, buntem Leben!
Ja, wäre nur ein Zaubermantel mein,
Und trüg er mich in fremde Länder!
Mir sollt er um die köstlichsten Gewänder,
Nicht feil um einen Königsmantel sein.

. . . . . . . . . . .

Studierzimmer

. . . . . . . . . .

FAUST:
Wie nennst du dich?

MEPHISTOPHELES: Die Frage scheint mir klein
Für einen, der das Wort so sehr verachtet,
Der, weit entfernt von allem Schein,
Nur in der Wesen Tiefe trachtet.

FAUST:
Bei euch, ihr Herrn, kann man das Wesen
Gewöhnlich aus dem Namen lesen,
Wo es sich allzu deutlich weist,
Wenn man euch Fliegengott, Verderber, Lügner heißt.
Nun gut, wer bist du denn?

MEPHISTOPHELES: Ein Teil von jener Kraft,
Die stets das Böse will und stets das Gute schafft.

FAUST:
Was ist mit diesem Rätselwort gemeint?

MEPHISTOPHELES:
Ich bin der Geist, der stets verneint!
Und das mit Recht; denn alles, was entsteht,
Ist wert, daß es zugrunde geht;
Drum besser wär's, daß nichts entstünde.
So ist denn alles, was ihr Sünde,
Zerstörung, kurz, das Böse nennt,
Mein eigentliches Element.

FAUST:
Du nennst dich einen Teil, und stehst doch ganz vor mir?

MEPHISTOPHELES:
Bescheidne Wahrheit sprech ich dir.
Wenn sich der Mensch, die kleine Narrenwelt
Gewöhnlich für ein Ganzes hält:
Ich bin ein Teil des Teils, der anfangs alles war,
Ein Teil der Finsternis, die sich das Licht gebar,
Das stolze Licht, das nun der Mutter Nacht
Den alten Rang, den Raum ihr streitig macht,
Und doch gelingt's ihm nicht, da es, so viel es strebt,
Verhaftet an den Körpern klebt.
Von Körpern strömt's, die Körper macht es schön,
Ein Körper hemmt's auf seinem Gange;
So, hoff ich, dauert es nicht lange,
Und mit den Körpern wird's zugrunde gehn.

FAUST:
Nun kenn ich deine würd'gen Pflichten!
Du kannst im Großen nichts vernichten!
Und fängst es nun im Kleinen an.

MEPHISTOPHELES:
Und freilich ist nicht viel damit getan.
Was sich dem Nichts entgegenstellt,
Das Etwas, diese plumpe Welt,
So viel als ich schon unternommen,
Ich wußte nicht ihr beizukommen,
Mit Wellen, Stürmen, Schütteln, Brand –
Geruhig bleibt am Ende Meer und Land!
Und dem verdammten Zeug, der Tier- und Menschenbrut,
Dem ist nun gar nichts anzuhaben.
Wie viele hab ich schon begraben!
Und immer zirkuliert ein neues, frisches Blut.
So geht es fort, man möchte rasend werden!
Der Luft, dem Wasser wie der Erden
Entwinden tausend Keime sich,
Im Trocknen, Feuchten, Warmen, Kalten!
Hätt ich mir nicht die Flamme vorbehalten,
Ich hätte nichts Aparts für mich.

FAUST:
So setzest du der ewig regen,
Der heilsam schaffenden Gewalt
Die kalte Teufelsfaust entgegen,
Die sich vergebens tückisch ballt!
Was anders suche zu beginnen
Des Chaos wunderlicher Sohn!

MEPHISTOPHELES:
Wir wollen wirklich uns besinnen,
Die nächsten Male mehr davon!
Dürft ich wohl diesmal mich entfernen?

FAUST:
Ich sehe nicht, warum du fragst.
Ich habe jetzt dich kennen lernen,
Besuche nun mich, wie du magst.
Hier ist das Fenster, hier die Türe,
Ein Rauchfang ist dir auch gewiß.

MEPHISTOPHELES:
Gesteh ich's nur! daß ich hinausspaziere,
Verbietet mir ein kleines Hindernis,
Der Drudenfuß auf Eurer Schwelle –

. . . . . . . . .

MEPHISTOPHELES:
Dies sind die Kleinen
Von den Meinen.
Höre, wie zu Lust und Taten

Altklug sie raten!
In die Welt weit,
Aus der Einsamkeit
,
Wo Sinnen und Säfte stocken,
Wollen sie dich locken
.
Hör auf, mit deinem Gram zu spielen,
Der, wie ein Geier, dir am Leben frißt;
Die schlechteste Gesellschaft läßt dich fühlen,
Daß du ein Mensch mit Menschen bist.
Doch so ist's nicht gemeint
Dich unter das Pack zu stoßen.
Ich bin keiner von den Großen
;
Doch willst du, mit mir vereint,
Deine Schritte
durchs Leben nehmen,
So will ich mich gern bequemen,
Dein zu sein
, auf der Stelle.
Ich bin dein Geselle,
Und mach ich dir's recht,
Bin ich dein Diener, bin dein Knecht!

FAUST:
Und was soll ich dagegen dir erfüllen?

MEPHISTOPHELES:
Dazu hast du noch eine lange Frist.

FAUST:
Nein, nein! der Teufel ist ein Egoist
Und tut nicht leicht um Gottes willen,
Was einem andern nützlich ist.
Sprich die Bedingung deutlich aus;
Ein solcher Diener bringt Gefahr ins Haus.

MEPHISTOPHELES:
Ich will mich hier zu deinem Dienst verbinden,
Auf deinen Wink nicht rasten und nicht ruhn;
Wenn wir uns drüben wiederfinden,
So sollst du mir das gleiche tun.

FAUST:
Das Drüben kann mich wenig kümmern;
Schlägst du erst diese Welt zu Trümmern,
Die andre mag darnach entstehn.
Aus dieser Erde quillen meine Freuden,
Und diese Sonne scheinet meinen Leiden;
Kann ich mich erst von ihnen scheiden,
Dann mag, was will und kann, geschehn.
Davon will ich nichts weiter hören,
Ob man auch künftig haßt und liebt,
Und ob es auch in jenen Sphären
Ein Oben oder Unten gibt.

MEPHISTOPHELES:
In diesem Sinne kannst du's wagen.
Verbinde dich; du sollst, in diesen Tagen,
Mit Freuden meine Künste sehn,
Ich gebe dir, was noch kein Mensch gesehn.

FAUST:
Was willst du armer Teufel geben?
Ward eines Menschen Geist, in seinem hohen Streben,
Von deinesgleichen je gefaßt?
Doch hast du Speise, die nicht sättigt, hast
Du rotes Gold, das ohne Rast,
Quecksilber gleich, dir in der Hand zerrinnt,
Ein Spiel, bei dem man nie gewinnt,
Ein Mädchen, das an meiner Brust
Mit Äugeln schon dem Nachbar sich verbindet,
Der Ehre schöne Götterlust,
Die, wie ein Meteor, verschwindet?
Zeig mir die Frucht, die fault, eh man sie bricht,
Und Bäume, die sich täglich neu begrünen!

MEPHISTOPHELES:
Ein solcher Auftrag schreckt mich nicht,
Mit solchen Schätzen kann ich dienen.
Doch, guter Freund, die Zeit kommt auch heran,
Wo wir was Guts in Ruhe schmausen mögen.

FAUST:
Werd ich beruhigt je mich auf ein Faulbett legen,
So sei es gleich um mich getan!
Kannst du mich schmeichelnd je belügen,
Daß ich mir selbst gefallen mag,
Kannst du mich mit Genuß betrügen –
Das sei für mich der letzte Tag!
Die Wette biet ich!

MEPHISTOPHELES:
Topp!

FAUST: Und Schlag auf Schlag!
Werd ich zum Augenblicke sagen:
Verweile doch! du bist so schön!
Dann magst du mich in Fesseln schlagen,
Dann will ich gern zugrunde gehn!
Dann mag die Totenglocke schallen,
Dann bist du deines Dienstes frei,
Die Uhr mag stehn, der Zeiger fallen,
Es sei die Zeit für mich vorbei!

. . . . . . . . . . .

FAUST:
Allein ich will!

MEPHISTOPHELES: Das läßt sich hören!
Doch nur vor einem ist mir bang:
Die Zeit ist kurz, die Kunst ist lang.
Ich dächt, ihr ließet Euch belehren.
Assoziiert Euch mit einem Poeten,
Laßt den Herrn in Gedanken schweifen,
Und alle edlen Qualitäten
Auf Euren Ehrenscheitel häufen,
Des Löwen Mut,
Des Hirsches Schnelligkeit,
Des Italieners feurig Blut,
Des Nordens Dau'rbarkeit.
Laßt ihn Euch das Geheimnis finden,
Großmut und Arglist zu verbinden,
Und Euch, mit warmen Jugendtrieben,
Nach einem Plane zu verlieben.
Möchte selbst solch einen Herren kennen,
Würd ihn Herrn Mikrokosmus nennen.

FAUST:
Was bin ich denn, wenn es nicht möglich ist,
Der Menschheit Krone zu erringen,
Nach der sich alle Sinne dringen?

MEPHISTOPHELES:
Du bist am Ende – was du bist.
Setz dir Perücken auf von Millionen Locken,
Setz deinen Fuß auf ellenhohe Socken,
Du bleibst doch immer, was du bist.

FAUST:
Ich fühl's, vergebens hab ich alle Schätze
Des Menschengeists auf mich herbeigerafft,
Und wenn ich mich am Ende niedersetze,
Quillt innerlich doch keine neue Kraft;
Ich bin nicht um ein Haar breit höher,
Bin dem Unendlichen nicht näher.

MEPHISTOPHELES:
Mein guter Herr, Ihr seht die Sachen,
Wie man die Sachen eben sieht;
Wir müssen das gescheiter machen,
Eh uns des Lebens Freude flieht.
Was Henker! freilich Händ und Füße
Und Kopf und Hintern, die sind dein;
Doch alles, was ich frisch genieße,
Ist das drum weniger mein?
Wenn ich sechs Hengste zahlen kann,
Sind ihre Kräfte nicht die meine?
Ich renne zu und bin ein rechter Mann,
Als hätt ich vierundzwanzig Beine.
Drum frisch! Laß alles Sinnen sein,
Und grad mit in die Welt hinein!
Ich sag es dir: ein Kerl, der spekuliert,
Ist wie ein Tier, auf dürrer Heide
Von einem bösen Geist im Kreis herum geführt,
Und rings umher liegt schöne grüne Weide.

FAUST:
Wie fangen wir das an?

MEPHISTOPHELES: Wir gehen eben fort.
Was ist das für ein Marterort?
Was heißt das für ein Leben führen,
Sich und die Jungens ennuyieren?
Laß du das dem Herrn Nachbar Wanst!
Was willst du dich das Stroh zu dreschen plagen?
Das Beste, was du wissen kannst,
Darfst du den Buben doch nicht sagen.

. . . . . . . . . .


SCHÜLER:
Verzeiht, ich halt Euch auf mit vielen Fragen,
Allem ich muß Euch noch bemühn.
Wollt Ihr mir von der Medizin
Nicht auch ein kräftig Wörtchen sagen?
Drei Jahr ist eine kurze Zeit,
Und, Gott! das Feld ist gar zu weit.
Wenn man einen Fingerzeig nur hat,
Läßt sich's schon eher weiter fühlen.

MEPHISTOPHELES für sich:
Ich bin des trocknen Tons nun satt,
Muß wieder recht den Teufel spielen.
Laut.
Der Geist der Medizin ist leicht zu fassen;
Ihr durchstudiert die groß, und kleine Welt,
Um es am Ende gehn zu lassen, Wie's Gott gefällt.
Vergebens, daß Ihr ringsum wissenschaftlich schweift,
Ein jeder lernt nur, was er lernen kann;
Doch der den Augenblick ergreift,
Das ist der rechte Mann.
Ihr seid noch ziemlich wohl gebaut,
An Kühnheit wird's Euch auch nicht fehlen,
Und wenn Ihr Euch nur selbst vertraut,
Vertrauen Euch die andern Seelen.
Besonders lernt die Weiber führen;
Es ist ihr ewig Weh und Ach
So tausendfach Aus einem Punkte zu kurieren,
Und wenn Ihr halbweg ehrbar tut,
Dann habt Ihr sie all unterm Hut.
Ein Titel muß sie erst vertraulich machen,
Daß Eure Kunst viel Künste übersteigt;
Zum Willkomm tappt Ihr dann nach allen Siebensachen,
Um die ein andrer viele Jahre streicht,
Versteht das Pülslein wohl zu drücken,
Und fasset sie, mit feurig schlauen Blicken,
Wohl um die schlanke Hüfte frei,
Zu sehn, wie fest geschnürt sie sei.

SCHÜLER:
Das sieht schon besser aus! Man sieht doch, wo und wie.

MEPHISTOPHELES:
Grau, teurer Freund, ist alle Theorie,
Und grün des Lebens goldner Baum.

. . . . . . . . . .

FAUST:
Wie kommen wir denn aus dem Haus?
Wo hast du Pferde, Knecht und Wagen?

MEPHISTOPHELES:
Wir breiten nur den Mantel aus,
Der soll uns durch die Lüfte tragen.
Du nimmst bei diesem kühnen Schritt
Nur keinen großen Bündel mit.
Ein bißchen Feuerluft, die ich bereiten werde,
Hebt uns behend von dieser Erde.
Und sind wir leicht, so geht es schnell hinauf;
Ich gratuliere dir zum neuen Lebenslauf!

Auerbachs Keller in Leipzig

Zeche lustiger Gesellen.


FROSCH:
Will keiner trinken? keiner lachen?
Ich will euch lehren Gesichter machen!
Ihr seid ja heut wie nasses Stroh,
Und brennt sonst immer lichterloh.

BRANDER:
Das liegt an dir; du bringst ja nichts herbei,
Nicht eine Dummheit, keine Sauerei.

FROSCH giesst ihm ein Glas Wein über den Kopf:
Da hast du beides!

BRANDER: Doppelt Schwein!

FROSCH:
Ihr wollt es ja, man soll es sein!

SIEBEL:
Zur Tür hinaus, er sich entzweit!
Mit offner Brust singt Runda, sauft und schreit!
Auf! Holla! Ho!

ALTMAYER:
Weh mir, ich bin verloren!
Baumwolle her! der Kerl sprengt mir die Ohren.

SIEBEL:
Wenn das Gewölbe widerschallt,
Fühlt man erst recht des Basses Grundgewalt.

FROSCH:
So recht, hinaus mit dem, der etwas übel nimmt!
A! tara lara da!

ALTMAYER: A! tara lara da!

FROSCH: Die Kehlen sind gestimmt.
Singt.
Das liebe Heil'ge Röm'sche Reich,
Wie hält's nur noch zusammen?

BRANDER:
Ein garstig Lied!
Pfui! ein politisch Lied
Ein leidig Lied! Dankt Gott mit jedem Morgen,
Daß ihr nicht braucht fürs Röm'sche Reich zu sorgen!
Ich halt es wenigstens für reichlichen Gewinn,
Daß ich nicht Kaiser oder Kanzler bin.
Doch muß auch uns ein Oberhaupt nicht fehlen;
Wir wollen einen Papst erwählen.
Ihr wißt, welch eine Qualität
Den Ausschlag gibt, den Mann erhöht.

FROSCH singt:
Schwing dich auf, Frau Nachtigall,
Grüß mir mein Liebchen zehentausendmal.

SIEBEL:
Dem Liebchen keinen Gruß! ich will davon nichts hören!

FROSCH:
Dem Liebchen Gruß und Kuß! du wirst mir's nicht verwehren!
Singt.
Riegel auf! in stiller Nacht.
Riegel auf! der Liebste wacht.
Riegel zu! des Morgens früh
.

SIEBEL:
Ja, singe, singe nur und lob und rühme sie!
Ich will zu meiner Zeit schon lachen.
Sie hat mich angeführt, dir wird sie's auch so machen.
Zum Liebsten sei ein Kobold ihr beschert!
Der mag mit ihr auf einem Kreuzweg schäkern;
Ein alter Bock, wenn er vom Blocksberg kehrt,
Mag im Galopp noch gute Nacht ihr meckern!
Ein braver Kerl von echtem Fleisch und Blut
Ist für die Dirne viel zu gut.
Ich will von keinem Gruße wissen,
Als ihr die Fenster eingeschmissen

BRANDER auf den Tisch schlagend:
Paßt auf! paßt auf! Gehorchet mir!
Ihr Herrn, gesteht, ich weiß zu leben.
Verliebte Leute sitzen hier,
Und diesen muß, nach Standsgebühr,
Zur guten Nacht ich was zum besten geben.
Gebt acht! Ein Lied vom neusten Schnitt!
Und singt den Rundreim kräftig mit!
Er singt.
Es war eine Ratt im Kellernest,
Lebte nur von Fett und Butter,
Hatte sich ein Ränzlein angemäst't
,
Als wie der Doktor Luther.
Die Köchin hatt ihr Gift gestellt;
Da ward's so eng ihr in der Welt,
Als hätte sie Lieb im Leibe.
CHORUS jauchzend:
Als hätte sie Lieb im Leibe.

BRANDER:
Sie fuhr herum, sie fuhr heraus,
Und soff aus allen Pfützen,
Zernagt', zerkratzt, das ganze Haus,
Wollte nichts ihr Wüten nützen;
Sie tät gar manchen Ängstesprung,
Bald hatte das arme Tier genung,
Als hätt es Lieb im Leibe.

CHORUS:
Als hätt es Lieb im Leibe.

BRANDER:
Sie kam vor Angst am hellen Tag
Der Küche zugelaufen,
Fiel an den Herd und zuckt, und lag,
Und tät erbärmlich schnaufen.
Da lachte die Vergifterin noch:
Ha! sie pfeift auf dem letzten Loch,
Als hätte sie Lieb im Leibe.

CHORUS:
Als hätte sie Lieb im Leibe.

SIEBEL:
Wie sich die platten Bursche freuen!
Es ist mir eine rechte Kunst,
Den armen Ratten Gift zu streuen!

BRANDER:
Sie stehn wohl sehr in deiner Gunst?

ALTMAYER:
Der Schmerbauch mit der kahlen Platte!
Das Unglück macht ihn zahm und mild;
Er sieht in der geschwollnen Ratte
Sein ganz natürlich Ebenbild

Faust und Mephistopheles treten auf.

MEPHISTOPHELES:
Ich muß dich nun vor allen Dingen
In lustige Gesellschaft bringen,
Damit du siehst, wie leicht sich's leben läßt.
Dem Volke hier wird jeder Tag ein Fest.
Mit wenig Witz und viel Behagen
Dreht jeder sich im engen Zirkeltanz,
Wie junge Katzen mit dem Schwanz.
Wenn sie nicht über Kopfweh klagen,
So lang der Wirt nur weiter borgt,
Sind sie vergnügt und unbesorgt.

BRANDER:
Die kommen eben von der Reise,
Man sieht's an ihrer wunderlichen Weise;
Sie sind nicht eine Stunde hier.

FROSCH:
Wahrhaftig, du hast recht!
Mein Leipzig lob ich mir!
Es ist ein klein Paris, und bildet seine Leute.

SIEBEL:
Für was siehst du die Fremden an?

FROSCH:
Laß mich nur gehn! Bei einem vollen Glase
Zieh ich, wie einen Kinderzahn,
Den Burschen leicht die Würmer aus der Nase.
Sie scheinen mir aus einem edlen Haus,
Sie sehen stolz und unzufrieden aus.

BRANDER:
Marktschreier sind's gewiß, ich wette!

ALTMAYER:
Vielleicht.
FROSCH: Gib acht, ich schraube sie!

MEPHISTOPHELES zu Faust:
Den Teufel spürt das Völkchen nie,
Und wenn er sie beim Kragen hätte.

FAUST:
Seid uns gegrüßt, ihr Herrn!

SIEBEL: Viel Dank zum Gegengruß.
Leise,
Mephistopheles von der Seite ansehend.
Was hinkt der Kerl auf einem Fuß?

MEPHISTOPHELES:
Ist es erlaubt, uns auch zu euch zu setzen?
Statt eines guten Trunks, den man nicht haben kann,
Soll die Gesellschaft uns ergetzen.

ALTMAYER:
Ihr scheint ein sehr verwöhnter Mann.

FROSCH:
Ihr seid wohl spät von Rippach aufgebrochen?
Habt ihr mit Herren Hans noch erst zu Nacht gespeist?

MEPHISTOPHELES:
Heut sind wir ihn vorbeigereist!
Wir haben ihn das letztemal gesprochen.
Von seinen Vettern wußt er viel zu sagen,
Viel Grüße hat er uns an jeden aufgetragen.
Er neigt sich gegen Frosch.

ALTMAYER leise:
Da hast du's! der versteht's!

SIEBEL: Ein pfiffiger Patron!
FROSCH: Nun, warte nur, ich krieg ihn schon!

MEPHISTOPHELES:
Wenn ich nicht irrte, hörten wir
Geübte Stimmen Chorus singen?
Gewiß, Gesang muß trefflich hier
Von dieser Wölbung widerklingen!

FROSCH:
Seid Ihr wohrgar ein Virtuos?

MEPHISTOPHELES:
O nein! die Kraft ist schwach, allein die Lust ist groß.

ALTMAYER:
Gebt uns ein Lied!

MEPHISTOPHELES: Wenn ihr begehrt, die Menge.

SIEBEL:
Nur auch ein nagelneues Stück!

MEPHISTOPHELES:
Wir kommen erst aus Spanien zurück,
Dem schönen Land des Weins und der Gesänge.
Singt.
Es war einmal ein König,
Der hatt einen großen Floh-

FROSCH:
Horcht! Einen Floh! Habt ihr das wohl gefaßt?
Ein Floh ist mir ein saubrer Gast.

MEPHISTOPHELES singt:
Es war einmal ein König
Der hatt einen großen Floh,
Den liebt, er gar nicht wenig,
Als wie seinen eignen Sohn.
Da rief er seinen Schneider,
Der Schneider kam heran:
Da, miß dem Junker Kleider
Und miß ihm Hosen an!

BRANDER:
Vergeßt nur nicht, dem Schneider einzuschärfen,
Daß er mir aufs genauste mißt,
Und daß, so lieb sein Kopf ihm ist,
Die Hosen keine Falten werfen!

MEPHISTOPHELES:
In Sammet und in Seide
War er nun angetan
Hatte Bänder auf dem Kleide,
Hatt auch ein Kreuz daran
Und war sogleich Minister,
Und hatt einen großen Stern.
Da wurden seine Geschwister
Bei Hof auch große Herrn.
Und Herrn und Fraun am Hofe,
Die waren sehr geplagt,
Die Königin und die Zofe
Gestochen und genagt,
Und durften sie nicht knicken,
Und weg sie jucken nicht.
Wir knicken und ersticken
Doch gleich, wenn einer sticht.

CHORUS jauchzend:
Wir knicken und ersticken
Doch gleich, wenn einer sticht.

FROSCH:
Bravo! Bravo! Das war schön!

SIEBEL:
So soll es jedem Floh ergehn!

. . . . . . . . . . . . .


Spaziergang

Faust in Gedanken auf und ab gehend. Zu ihm Mephistopheles.


MEPHISTOPHELES:
Bei aller verschmähten Liebe! Beim höllischen Elemente!
Ich wollt, ich wüßte was Ärgers, daß ich's fluchen könnte!

FAUST:
Was hast? was kneipt dich denn so sehr?
So kein Gesicht sah ich in meinem Leben!

MEPHISTOPHELES:
Ich möcht mich gleich dem Teufel übergeben,
Wenn ich nur selbst kein Teufel wär!

FAUST:
Hat sich dir was im Kopf verschoben?
Dich kleidet's wie ein Rasender zu toben!

MEPHISTOPHELES:
Denkt nur, den Schmuck, für Gretchen angeschafft,
Den hat ein Pfaff hinweggerafft!
Die Mutter kriegt das Ding zu schauen
Gleich fängt's ihr heimlich an zu grauen,
Die Frau hat gar einen feinen Geruch,
Schnuffelt immer im Gebetbuch
Und riecht's einem jeden Möbel an,
Ob das Ding heilig ist oder profan;
Und an dem Schmuck da spürt, sie's klar,
Daß dabei nicht viel Segen war.
"Mein Kind", rief sie, "ungerechtes Gut
Befängt die Seele, zehrt auf das Blut.
Wollen's der Mutter Gottes weihen,
Wird uns mit Himmelsmanna erfreuen!"
Margretlein zog ein schiefes Maul,
Ist halt, dacht sie, ein geschenkter Gaul,
Und wahrlich! gottlos ist nicht der,
Der ihn so fein gebracht hierher.
Die Mutter ließ einen Pfaffen kommen;
Der hatte kaum den Spaß vernommen,
Ließ sich den Anblick wohl behagen.
Er sprach: "So ist man recht gesinnt!
Wer überwindet, der gewinnt.
Die Kirche hat einen guten Magen,
Hat ganze Länder aufgefressen
Und doch noch nie sich übergessen;
Die Kirch allein, meine lieben Frauen,
Kann ungerechtes Gut verdauen."

FAUST:
Das ist ein allgemeiner Brauch,
Ein Jud und König kann es auch.

MEPHISTOPHELES:
Strich drauf ein Spange, Kett und Ring',
Als wären's eben Pfifferling',
Dankt' nicht weniger und nicht mehr,
Als ob's ein Korb voll Nüsse wär,
Versprach ihnen allen himmlischen Lohn –
Und sie waren sehr erbaut davon.

FAUST:
Und Gretchen?

MEPHISTOPHELES: Sitzt nun unruhvoll,
Weiß weder, was sie will noch soll,
Denkt ans Geschmeide Tag und Nacht,
Noch mehr an den, der's ihr gebracht.

FAUST:
Des Liebchens Kummer tut mir leid.
Schaff du ihr gleich ein neu Geschmeid!
Am ersten war ja so nicht viel.

MEPHISTOPHELES:
O ja, dem Herrn ist alles Kinderspiel!

FAUST:
Und mach, und richt's nach meinem Sinn,
Häng dich an ihre Nachbarin!
Sei, Teufel, doch nur nicht wie Brei,
Und schaff einen neuen Schmuck herbei!

MEPHISTOPHELES:
Ja, gnäd'ger Herr, von Herzen gerne.
Faust ab.
So ein verliebter Tor verpufft
Euch Sonne, Mond und alle Sterne
Zum Zeitvertreib dem Liebchen in die Luft.
Ab.

. . . . . . . . . .

Am Brunnen

Gretchen und Lieschen mit Krügen.


LIESCHEN:
Hast nichts von Bärbelchen gehört?

GRETCHEN:
Kein Wort. Ich komm gar wenig unter Leute.

LIESCHEN:
Gewiß, Sibylle sagt' mir's heute:
Die hat sich endlich auch betört.
Das ist das Vornehmtun!

GRETCHEN: Wieso?

LIESCHEN: Es stinkt!
Sie füttert zwei, wenn sie nun ißt und trinkt.

GRETCHEN:
Ach!

LIESCHEN: So ist's ihr endlich recht ergangen.
Wie lange hat sie an dem Kerl gehangen!
Das war ein Spazieren,
Auf Dorf und Tanzplatz Führen,
Mußt überall die Erste sein,
Kurtesiert ihr immer mit Pastetchen und Wein;
Bildt sich was auf ihre Schönheit ein,
War doch so ehrlos, sich nicht zu schämen,
Geschenke von ihm anzunehmen.
War ein Gekos’ und ein Geschleck;
Da ist denn auch das Blümchen weg!

GRETCHEN:
Das arme Ding!

LIESCHEN: Bedauerst sie noch gar!
Wenn unsereins am Spinnen war,
Uns nachts die Mutter nicht hinunterließ,
Stand sie bei ihrem Buhlen süß;
Auf der Türbank und im dunkeln Gang
Ward ihnen keine Stunde zu lang.
Da mag sie denn sich ducken nun,
Im Sünderhemdchen Kirchbuß tun!

GRETCHEN:
Er nimmt sie gewiß zu seiner Frau.

LIESCHEN:
Er wär ein Narr! Ein flinker Jung
Hat anderwärts noch Luft genung.
Er ist auch fort.

GRETCHEN: Das ist nicht schön!

LIESCHEN:
Kriegt sie ihn, soll's ihr übel gehn,
Das Kränzel reißen die Buben ihr,
Und Häckerling streuen wir vor die Tür!
Ab.

GRETCHEN, nach Hause gehend:
Wie konnt ich sonst so tapfer schmälen,
Wenn tät ein armes Mägdlein fehlen!
Wie konnt ich über andrer Sünden
Nicht Worte gnug der Zunge finden!
Wie schien mir's schwarz, und schwärzt's noch gar,
Mir's immer doch nicht schwarz gnug war,
Und segnet mich und tat so groß,
Und bin nun selbst der Sünde bloß!
Doch- alles, was dazu mich trieb,
Gott! war so gut! ach, war so lieb!

. . . . . . . . . . . .


Walpurgisnachtstraum
oder
Oberons und Titanias goldne Hochzeit

Intermezzo


THEATERMEISTER:
Heute ruhen wir einmal,
Miedings wackre Söhne.
Alter Berg und feuchtes Tal
,
Das ist die ganze Szene!

HEROLD:
Daß die Hochzeit golden sei,
Solln funfzig Jahr sein vorüber;
Aber ist der Streit vorbei,
Das golden ist mir lieber.

OBERON:
Seid ihr Geister, wo ich bin,
So zeigt's in diesen Stunden;
König und die Königin,
Sie sind aufs neu verbunden.

PUCK:
Kommt der Puck und dreht sich quer
Und schleift den Fuß im Reihen;
Hundert kommen hinterher,
Sich auch mit ihm zu freuen.

ARIEL:
Ariel bewegt den Sang
In himmlisch reinen Tönen;
Viele Fratzen lockt sein Klang,
Doch lockt er auch die Schönen.

OBERON:
Gatten, die sich vertragen wollen,
Lernen's von uns beiden!
Wenn sich zweie lieben sollen
,
Braucht man sie nur zu scheiden.

TITANIA:
Schmollt der Mann und grillt die Frau,
So faßt sie nur behende,
Führt mir nach dem Mittag sie,
Und ihn an Nordens Ende.

ORCHESTER TUTTI. Fortissimo:
Fliegenschnauz und Mückennas
Mit ihren Anverwandten,
Frosch im Laub und Grill im Gras,
Das sind die Musikanten!

SOLO:
Seht, da kommt der Dudelsack!
Es ist die Seifenblase.
Hört den Schneckeschnickeschnack
Durch seine stumpfe Nase.

GEIST, DER SICH ERST BILDET:
Spinnenfuß und Krötenbauch
Und Flügelchen dem Wichtchen!
Zwar ein Tierchen gibt es nicht,
Doch gibt es ein Gedichtchen.

EIN PÄRCHEN:
Kleiner Schritt und hoher Sprung
Durch Honigtau und Düfte;
Zwar du trippelst mir genung,
Doch geh's nicht in die Lüfte.

NEUGIERIGER REISENDER:
Ist das nicht Maskeradenspott?
Soll ich den Augen trauen,
Oberon, den schönen Gott,
Auch heute hier zu schauen?

ORTHODOX:
Keine Klauen, keinen Schwanz!
Doch bleibt es außer Zweifel:
So wie die Götter Griechenlands,
So ist auch er ein Teufel.

NORDISCHER KÜNSTLER:
Was ich ergreife, das ist heut
Fürwahr nur skizzenweise;
Doch ich bereite mich beizeit
Zur italien'schen Reise.

PURIST:
Ach! mein Unglück führt mich her:
Wie wird nicht hier geludert!
Und von dem ganzen Hexenheer
Sind zweie nur gepudert.

JUNGE HEXE:
Der Puder ist so wie der Rock
Für alt' und graue Weibchen,
Drum sitz ich nackt auf meinem Bock
Und zeig ein derbes Leibchen.

MATRONE:
Wir haben zu viel Lebensart,
Um hier mit euch zu maulen!
Doch hoff ich, sollt ihr jung und zart,
So wie ihr seid, verfaulen.

KAPELLMEISTER:
Fliegenschnauz und Mückennas
Umschwärmt mir nicht die Nackte!
Frosch im Laub und Grill im Gras,
So bleibt doch auch im Takte!

WINDFAHNE nach der einen Seite:
Gesellschaft, wie man wünschen kann;
Wahrhaftig lauter Bräute!
Und Junggesellen, Mann für Mann,
Die hoffnungsvollsten Leute!

WINDFAHNE nach der andern Seite:
Und tut sich nicht der Boden auf,
Sie alle zu verschlingen,
So will ich mit behendem Lauf
Gleich in die Hölle springen.

XENIEN:
Als Insekten sind wir da,
Mit kleinen scharfen Scheren,
Satan, unsern Herrn Papa,
Nach Würden zu verehren.

HENNINGS:
Seht, wie sie in gedrängter Schar
Naiv zusammen scherzen!
Am Ende sagen sie noch gar,
Sie hätten gute Herzen.

MUSAGET:
Ich mag in diesem Hexenheer
Mich gar zu gern verlieren;
Denn freilich diese wüßt ich eh'r
Als Musen anzuführen.

CI-DEVANT GENIUS DER ZEIT:
Mit rechten Leuten wird man was.
Komm, fasse meinen Zipfel!
Der Blocksberg, wie der deutsche Parnaß,
Hat gar einen breiten Gipfel.

NEUGIERIGER REISENDER:
Sagt, wie heißt der steife Mann?
Er geht mit stolzen Schritten.
Er schnopert, was er schnopern kann.
"Er spürt nach Jesuiten."

KRANICH:
In dem klaren mag ich gern
Und auch im trüben fischen;
Darum seht ihr den frommen Herrn
Sich auch mit Teufeln mischen.

WELTKIND:
Ja, für die Frommen, glaubet mir,
Ist alles ein Vehikel,
Sie bilden auf dem Blocksberg hier
Gar manches Konventikel.

TÄNZER:
Da kommt ja wohl ein neues Chor?
Ich höre ferne Trommeln.
"Nur ungestört! es sind im Rohr
Die unisonen Dommeln."

TANZMEISTER:
Wie jeder doch die Beine lupft!
Sich, wie er kann, herauszieht!
Der Krumme springt, der Plumpe hupft
Und fragt nicht, wie es aussieht.

FIEDLER:
Das haßt sich schwer, das Lumpenpack,
Und gäb sich gern das Restchen;
Es eint sie hier der Dudelsack,
Wie Orpheus' Leier die Bestjen.

DOGMATIKER:
Ich lasse mich nicht irre schrein,
Nicht durch Kritik noch Zweifel.
Der Teufel muß doch etwas sein;
Wie gäb's denn sonst auch Teufel?

IDEALIST:
Die Phantasie in meinem Sinn
Ist diesmal gar zu herrisch.
Fürwahr, wenn ich das alles bin,
So bin ich heute närrisch.

REALIST:
Das Wesen ist mir recht zur Qual
Und muß mich baß verdrießen;
Ich stehe hier zum erstenmal
Nicht fest auf meinen Füßen.

SUPERNATURALIST:
Mit viel Vergnügen bin ich da
Und freue mich mit diesen;
Denn von den Teufeln kann ich ja
Auf gute Geister schließen.

SKEPTIKER:
Sie gehn den Flämmchen auf der Spur
Und glaubn sich nah dem Schatze.
Auf Teufel reimt der Zweifel nur;
Da bin ich recht am Platze.

KAPELLMEISTER:
Frosch im Laub und Grill im Gras,
Verfluchte Dilettanten!
Fliegenschnauz und Mückennas,
Ihr seid doch Musikanten!

DIE GEWANDTEN:
Sanssouci, so heißt das Heer
Von lustigen Geschöpfen;
Auf den Füßen geht's nicht mehr,
Drum gehn wir auf den Köpfen.

DIE UNBEHÜLFLICHEN:
Sonst haben wir manchen Bissen erschranzt,
Nun aber Gott befohlen!
Unsere Schuhe sind durchgetanzt, Daktylus
Wir laufen auf nackten Sohlen.

IRRLICHTER:
Von dem Sumpfe kommen wir,
Woraus wir erst entstanden;
Doch sind wir gleich im Reihen hier
Die glänzenden Galanten.

STERNSCHNUPPE:
Aus der Höhe schoß ich her
Im Stern- und Feuerscheine,
Liege nun im Grase quer
Wer hilft mir auf die Beine?

DIE MASSIVEN:
Platz und Platz! und ringsherum!
So gehn die Gräschen nieder.
Geister kommen, Geister auch,
Sie haben plumpe Glieder.

PUCK:
Tretet nicht so mastig auf
Wie Elefantenkälber,
Und der plumpst' an diesem Tag
Sei Puck, der derbe, selber.

ARIEL:
Gab die liebende Natur,
Gab der Geist euch Flügel,
Folget meiner leichten Spur,
Auf zum Rosenhügel!


ORCHESTER Pianissimo:
Wolkenzug und Nebelflor
Erhellen sich von oben.
Luft im Laub und Wind im Rohr,
Und alles ist zerstoben.

. . . . . . . . . . . . .


Nacht. Offen Feld

Faust, Mephistopheles, auf schwarzen Pferden daherbrausend.


FAUST:
Was weben die dort um den Rabenstein?

MEPHISTOPHELES:
Weiß nicht, was sie kochen und schaffen.

FAUST:
Schweben auf, schweben ab, neigen sich, beugen sich. (Daktylus)

MEPHISTOPHELES:
Eine Hexenzunft.

FAUST:
Sie streuen und weihen.

MEPHISTOPHELES:
Vorbei! Vorbei!



Kerker

FAUST mit einem Bund Schlüssel und einer Lampe, vor einem eisernen Türchen:
Mich faßt ein längst entwohnter Schauer,
Der Menschheit ganzer Jammer faßt mich an.
Hier wohnt sie hinter dieser feuchten Mauer,
Und ihr Verbrechen war ein guter Wahn!
Du zauderst, zu ihr zu gehen!
Du fürchtest, sie wiederzusehen!
Fort! dein Zagen zögert den Tod heran.

Er ergreift das Schloß. Es singt inwendig.

Meine Mutter, die Hur,
Die mich umgebracht hat!
Mein Vater, der Schelm,
Der mich gessen hat!
Mein Schwesterlein klein
Hub auf die Bein’
An einem kühlen Ort;
Da ward ich ein schönes Waldvögelein;
Fliege fort, fliege fort!

FAUST aufschließend:
Sie ahnet nicht, daß der Geliebte lauscht,
Die Ketten klirren hört, das Stroh, das rauscht.

Er tritt ein.

MARGARETE, sich auf dem Lager verbergend:
Weh! Weh! Sie kommen. Bittrer Tod!

FAUST leise:
Still! Still! ich komme, dich zu befreien.

MARGARETE, sich vor ihn hinwälzend:
Bist du ein Mensch, so fühle meine Not.

FAUST:
Du wirst die Wächter aus dem Schlafe schreien!

Er faßt die Ketten, sie aufzuschließen.

MARGARETE auf den Knien:
Wer hat dir Henker diese Macht
Über mich gegeben!
Du holst mich schon um Mitternacht.
Erbarme dich und laß mich leben!
Ist's morgen früh nicht zeitig genung?
Sie steht auf.
Bin ich doch noch so jung, so jung!
Und soll schon sterben!
Schön war ich auch, und das war mein Verderben.
Nah war der Freund, nun ist er weit;
Zerrissen liegt der Kranz, die Blumen zerstreut.
Fasse mich nicht so gewaltsam an!
Schone mich! Was hab ich dir getan?
Laß mich nicht vergebens flehen
,
Hab ich dich doch mein Tage nicht gesehen!

FAUST:
Werd' ich den Jammer überstehen!

MARGARETE:
Ich bin nun ganz in deiner Macht.
Laß mich nur erst das Kind noch tränken.
Ich herzt es diese ganze Nacht;
Sie nahmen mir's, um mich zu kränken,
Und sagen nun, ich hätt es umgebracht.
Und niemals werd ich wieder froh.
Sie singen Lieder auf mich! Es ist bös von den Leuten!
Ein altes Märchen endigt so,
Wer heißt sie's deuten?

FAUST wirft sich nieder:
Ein Liebender liegt dir zu Füßen,
Die Jammerknechtschaft aufzuschließen.

MARGARETE wirft sich zu ihm:
O laß uns knien, die Heil'gen anzurufen!
Sieh! unter diesen Stufen,
Unter der Schwelle
Siedet die Hölle!
Der Böse,
Mit furchtbarem Grimme, Amphibrachys
Macht ein Getöse!

FAUST laut:
Gretchen! Gretchen!

MARGARETE aufmerksam:
Das war des Freundes Stimme!
Sie springt auf. Die Ketten fallen ab.
Wo ist er? ich hab ihn rufen hören.
Ich bin frei! mir soll niemand wehren.
An seinen Hals will ich fliegen,
An seinem Busen liegen!
Er rief Gretchen! Er stand auf der Schwelle.
Mitten durchs Heulen und Klappen der Hölle, Daktylus
Durch den grimmigen, teuflischen Hohn,
Erkannt ich den süßen, den liebenden Ton.

FAUST:
Ich bin's!

MARGARETE: Du bist's! O sag es noch einmal!
Ihn fassend:
Er ist's! Er ist's! Wohin ist alle Qual?
Wohin die Angst des Kerkers? der Ketten?
Du bist's! Kommst, mich zu retten.
Ich bin gerettet!
Schon ist die Straße wieder da,
Auf der ich dich zum ersten Male sah.
Und der heitere Garten, (Anapäst)
Wo ich und Marthe deiner warten.

FAUST, fortstrebend:
Komm mit! Komm mit!

MARGARETE: O weile!
Weil ich doch so gern, wo du weilest.
Liebkosend.

FAUST:
Eile!
Wenn du nicht eilest
Werden wir's teuer büßen müssen.

MARGARETE:
Wie? du kannst nicht mehr küssen?
Mein Freund, so kurz von mir entfernt,
Und hast's Küssen verlernt?
Warum wird mir an deinem Halse so bang?
Wenn sonst von deinen Worten, deinen Blicken
Ein ganzer Himmel mich überdrang
Und du mich küßtest, als wolltest du mich ersticken.
Küsse mich!
Sonst küß ich dich
!
Sie umfaßt ihn.
O weh! deine Lippen sind kalt,
Sind stumm.
Wo ist dein Lieben
Geblieben?
Wer brachte mich drum?
Sie wendet sich von ihm.

FAUST:
Komm! Folge mir! Liebchen, fasse Mut!
Ich herze dich mit tausendfacher Glut;
Nur folge mir! Ich bitte dich nur dies!

MARGARETE, zu ihm gewendet:
Und bist du's denn? Und bist du's auch gewiß?

FAUST:
Ich bin's! Komm mit!

MARGARETE: Du machst die Fesseln los,
Nimmst wieder mich in deinen Schoß.
Wie kommt es, daß du dich vor mir nicht scheust?
Und weißt du denn, mein Freund, wen du befreist?

FAUST:
Komm! komm! schon weicht die tiefe Nacht.

MARGARETE:
Meine Mutter hab ich umgebracht,
Mein Kind hab ich ertränkt.
War es nicht dir und mir geschenkt?
Dir auch. – Du bist's! ich glaub es kaum.
Gib deine Hand! Es ist kein Traum!
Deine liebe Hand! – Ach, aber sie ist feucht!
Wische sie ab! Wie mich deucht
,
Ist Blut dran.
Ach Gott! was hast du getan!
Stecke
den Degen ein,
Ich bitte dich drum!

FAUST:
Laß das Vergangne vergangen sein,
Du bringst mich um.

MARGARETE:
Nein, du mußt übrigbleiben!
Ich will dir die Gräber beschreiben,
Für die mußt du sorgen
Gleich morgen;
Der Mutter den besten Platz geben,
Meinen Bruder sogleich darneben,
Mich ein wenig beiseit,
Nur nicht gar zu weit!
Und das Kleine mir
an die rechte Brust.
Niemand wird sonst bei mir liegen! –
Mich an deine Seite zu schmiegen
,
Das war ein süßes, ein holdes Glück!
Aber es will mir nicht mehr gelingen;
Mir ist's, als müßt ich mich zu dir zwingen
,
Als stießest du mich von dir zurück;
Und doch bist du's und blickst so gut, so fromm.

FAUST:
Fühlst du, daß ich es bin, so komm!

MARGARETE:
Dahinaus?

FAUST:
Ins Freie.

MARGARETE: Ist das Grab drauß,
Lauert der Tod, so komm!
Von hier ins ewige Ruhebett
Und weiter keinen Schritt –
Du gehst nun fort? O Heinrich, könnt ich mit!

FAUST:
Du kannst! So wolle nur! Die Tür steht offen!

MARGARETE:
Ich darf nicht fort; für mich ist nichts zu hoffen.
Was hilft es, fliehn? Sie lauern doch mir auf.
Es ist so elend, betteln zu müssen,
Und noch dazu mit bösem Gewissen!
Es ist so elend, in der Fremde schweifen,
Und sie werden mich doch ergreifen!

FAUST:
Ich bleibe bei dir

MARGARETE:
Geschwind! Geschwind!
Rette dein armes Kind!
Fort! immer den Weg Über den Steg,
In den Wald hinein,
Links, wo die Planke steht,
Im Teich.
Faß es nur gleich!
Es will sich heben,
Es zappelt noch!
Rette! rette!

FAUST: Besinne dich doch!
Nur einen Schritt, so bist du frei!

MARGARETE:
Wären wir nur den Berg vorbei!
Da sitzt meine Mutter auf einem Stein,
Es faßt mich kalt beim Schopfe!
Da sitzt meine Mutter auf einem Stein
Und wackelt mit dem Kopfe;
Sie winkt nicht, sie nickt nicht, der Kopf ist ihr schwer, (Amphibrachys)
Sie schlief so lange, sie wacht nicht mehr.
Sie schlief, damit wir uns freuten.
Es waren glückliche Zeiten!

FAUST:
Hilft hier kein Flehen, hilft kein Sagen,
So wag ich's, dich hinwegzutragen.

MARGARETE:
Laß mich! Nein, ich leide keine Gewalt!
Fasse mich nicht so mörderisch an!
Sonst hab ich dir ja alles zulieb getan.

FAUST:
Der Tag graut! Liebchen! Liebchen!

MARGARETE:
Tag! Ja, es wird Tag! der letzte Tag dringt herein;
Mein Hochzeittag sollt es sein!
Sag niemand, daß du schon bei Gretchen warst.
Weh meinem Kranze!
Es ist eben geschehn!
Wir werden uns wiedersehn;
Aber nicht beim Tanze.
Die Menge drängt sich, man hört sie nicht.
Der Platz, die Gassen
Können sie nicht fassen.
Die Glocke ruft, das Stäbchen bricht.
Wie sie mich binden und packen!
Zum Blutstuhl bin ich schon entrückt.
Schon zuckt nach jedem Nacken
Die Schärfe, die nach meinem zückt.
Stumm liegt die Welt wie das Grab!

FAUST:
O wär ich nie geboren!

MEPHISTOPHELES erscheint draußen:
Auf! oder ihr seid verloren.
Unnützes Zagen!
Zaudern und Plaudern!
Mein Pferde schaudern,
Der Morgen dämmert auf.

MARGARETE:
Was steigt aus dem Boden herauf? (Amphibrachys)
Der! der! Schick ihn fort!
Was will der an dem heiligen Ort?
Er will mich!

FAUST: Du sollst leben!

MARGARETE:
Gericht Gottes! dir hab ich mich übergeben!

MEPHISTOPHELES zu Faust:
Komm! komm! Ich lasse dich mit ihr im Stich.

MARGARETE:
Dein bin ich, Vater! Rette mich!
Ihr Engel! Ihr heiligen Scharen, (Amphibrachys)
Lagert euch umher, mich zu bewahren!
Heinrich! Mir graut's vor dir.

MEPHISTOPHELES:
Sie ist gerichtet!

STIMME von oben: Ist gerettet!

MEPHISTOPHELES zu Faust: Her zu mir!
Verschwindet mit Faust.

STIMME, von innen, verhallend:
Heinrich! Heinrich!


Полный текст перевода:
"Фауст"


Все мои литературные манускрипты
(pdf-дигитальскрипты)